Чтение онлайн

Вот вынырнула из ручья, плеснув хвостом, ослепительно блеснула на солнце серебристая форель, которую здесь не ловят, не забрасывают сети, не ставят вершей и не нанизывают на крючок удочки приманку - жирных червей и мотыльков. Вот павиан, одной рукой (именно рукой, а не лапой) ухватился за ветку и повис на ней, скромно и благочестиво опустив глаза. А вот затаившийся в зеленой, с нежно-салатовым отливом, тине крокодил и бесстыдно разлегшийся на горячем песке, великолепный в своем откровенном, чудовищном безобразии (или безобразный в великолепии) бегемот. Оба они - столь же причудливые создания, воплощение творческой силы Всевышнего, которыми Он любуется и гордится, как дитя своими игрушками (недаром египтяне почитали их как божества).

А какие огромные, волшебно прекрасные бабочки порхают надо мной, показывая златотканый, парчовый узор своих крыльев! Одна из них опустилась на ложку в стакане и, перебирая лапками, шевеля усиками, вожделенно устремилась к ломтику лимона, надеясь удовлетворить любопытство и живейший светский интерес к нему, усиленный тем, что на лимоне сохранились столь лакомые для сладкоежки крупинки сахара.

Ну, и жуки! Конечно, жуки! Как же без жуков, которых недаром зовут майскими (ведь сейчас именно май)! Хоть они и жутко трещат крыльями, двигают своими рогами и клешнями, но лишь на вид кажутся страшными и ужасными. Сами же – добрейшие, кроткие, безобидные существа.

И меня окружают нежно любимые мною друзья - вон они едва видны внизу, на мелькающих сквозь пальмовые ветки тропинках роскошного сада – уменьшенные из-за значительного расстояния меж нами, но различимые и узнаваемые фигурки. Здесь среди гор с помощью приборов столь же совершенных, сколь простых и удобных в обращении они ведут постоянные метеорологические наблюдения. Им мои друзья придают большое значение, поскольку состояние погоды для них – прежде всего показатель нравственный и метеорология непосредственно связана с теологией, царицей наук, и философией, ее верной служанкой.

Однако они находят время и для досуга, прогулок и бесед. Собственно, мы и собираемся вместе лишь ради дружбы, не унижая себя побочными поводами в виде общих склонностей, влечений, привязанностей, привычек и уж тем более (словцо совсем мне чуждое) интересов. В этом смысле мы не общество любителей, ценителей, собирателей чего-либо, а просто праздное и беспечное общество неразлучных друзей.

Однако и это письмо приходится оставить незаконченным, оборвать на полуслове, поскольку сюда идут. Да, я слышу шаги по винтовой лестнице, протяжный скрип открываемой двери, и мне приходится встать навстречу моим гостям и приветствовать их поклоном с подобающей рыцарю учтивостью и галантностью, к которой здесь все так располагает.

 Первым ко мне на террасу входит мой отец, счастливый и молодой, с сияющими лучиками в глазах, каким я его помню по тем временам, когда я был еще ребенком и мы жили на Феофановых прудах. Вслед за ним – моя сестра Ева, кажущаяся совсем девочкой, с льняными волосами, и тут же рядом - умершая жена дяди Гургена, приятная своей округлостью и полнотой армянка, и Николай Трофимович Полицеймако, некогда исчезнувший и теперь вновь обретенный. А потом меня обступают шумной гурьбой все наши: Цезарь Иванович, пан Станислав, генерал Жеманный, мадам Заречная, капитан Вандич, гимназист Попов и сам дядя Гурген. Ну, и, разумеется, наш Председатель вместе с Ольгой Владиславовной. И даже Барсик и Мурка, великие предсказатели погоды, и те здесь, выгибают спину и трутся о ножку моего стола. Все они рады и счастливы, что попали сюда, в прекрасную страну заснеженных гор, подножия которых утопают в цветах и зелени, вечной весны, мудрых и кротких животных…

Разумеется, и погода стоит поистине изумительная. Низкие, хмурые облака, ненастье и дождь со снегом (шутка).

12 декабря 2011

Я готовился к посвящению: приближалась защита диплома. Из-за этого я просиживал дни напролет в библиотеках, обложившись книгами, выхваченными матовым конусом света, падающего из-под колпака настольной лампы, стучал на старенькой машинке с западавшим твердым знаком, пил до одури черный кофе, во сне что-то бормотал, бредил, вскакивал с воспаленной головой и дико блуждающим взором. Меня обуяла гордыня, хотел я всех поразить и выдать, как у нас говорилось, хотя будущие посвященные могли позволить себе более изысканные, а главное, завуалированные выражения, ведь и годы были уклончивые, витиеватые…

Но раз говорилось, так говорилось.

К тому же оправдывало меня то, что страсть к науке пробудилась во мне внезапно и с некоторым опозданием. Предыдущие годы мною владела совсем другая страсть: к пивному подвалу на Пушкинской, накрытым шапкой пены тяжелым стеклянным кружкам, подсоленным сушкам и оранжевым ракам с умильно-ласковыми бусинками глаз. Кроме того, я был заядлым прогульщиком и не слишком удачливым искателем донжуанских приключений.

Да, приключений, искатель которых, увы, всегда оказывался пристыженным и посрамленным, что гораздо больше склоняло его к запоздалому счету обид, надрывным исповедям, скандалам и дракам, чем занятиям чистой наукой.

Впрочем, и тогда во мне жила уверенность, что настанет миг, и, драчун и скандалист, я обложусь книгами и выдам, блесну, сорву овации – и не только ради того, чтобы отомстить за неудачи, стыд и унижение. Признаться, я отнюдь не безотчетно отдавался во власть стихийных сил. В пивное застолье я вкладывал гораздо больше, чем мои закадычные друзья, и, разрывая на себе рубаху, успевал окинуть себя оценивающим взглядом в зеркале, – окинуть с тем вожделением и пристрастием, в котором угадывается склонность болезненно, мнительно и ревниво воспринимать свое явление миру.

Горе это или не горе, но во мне уже тогда слишком многое было от ума, от науки – не той, что преподается в университетах, а своей, причудливой, домашней. Я и человек-то был комнатный, диковатый, потаенный, стремившийся устроиться в жизни так, чтобы меня никто не видел, а я мог тайком наблюдать за всеми. Я даже придумал для себя прозвище, некий титул – приватный наблюдатель, этакий хитрец с улыбочкой, себе на уме. Если выразиться поцветистее (а я с некоторых пор любитель), к пивным кружкам и ракам я присовокуплял позу саркастического познания жизни и, словно принц крови, облачался в нищенскую ветошь, чтобы неузнанным опуститься на самое дно.

Но, перекочевав на пятый курс, я понял, что миг настал, и поставил крест на прошлом. Подвала на Пушкинской, накрытых пеной кружек, оранжевых раков больше не существовало. Я знал лишь библиотеку и черный кофе.

Тему я выбрал простенькую – «Бедную Лизу» Карамзина, но собирался применить сверхмодные методы, щегольнуть таблицами с математическими выкладками, мудреными цитатами и даже преподать старику Карамзину кое-какую науку, подробно растолковав, где завязка, где узел и где развязка его незатейливого сюжета.

Впрочем, снедавшая меня лихорадочная горячка выдавала и иные честолюбивые планы: наблюдатель-то я приватный, но отныне я метил в яблочко… Мой университетский профессор Лев Онуфриевич Преображенский, бритый наголо циник, остряк, безобразник, лукавый льстец и любимец дам, был смущен таким натиском. Его пугало и озадачивало столь явное стремление выслужиться, понравиться, защититься с отличием и остаться на кафедре, которую он, попович, втихую называл не иначе как марксистский приход.

Однажды он прошептал, наклоняясь к самому моему уху, заговорщицки подмигивая, обдавая меня запахом дорогих духов, сердечных капель и коньяка: «Хорошо, хорошо, голубчик…ну, а женщина у вас есть? Без бабенки-то плохо, а?» «Нет, нет!» – выпалил я, словно меня подозревали в постыдном, оскорбительном для науки пристрастии. (Точно так же через два десятка лет, когда вместо марксистских приходов появилось множество иных и очередной улыбчивый проповедник остановил меня на улице с вопросом: «Вы в Бога верите?» - я, заранее готовый к отпору, с протестующим жестом воскликнул: «Нет-нет, я православный!»)