Чтение онлайн

Между тем внизу произошла какая-то заминка. Балтандорж долго не подавал команду к подъему и, судя по доносившемуся снизу пыхтенью, ворочал достаточно тяжелый груз. Наконец раздался приглушенный вскрик и по усилию на рукоятках ворота мы почувствовали непривычную тяжесть. Подняв бадью на уровень сруба, мы увидели в ней сплошную черную осклизлую массу, напоминавшую старый кожаный бурдюк.

Не знаю, что переживали остальные участники этой операции, но мое сердце при виде загадочного груза заколотилось неистово. В голове будто взорвалась шаровая молния, осветившая самые глухие и уже забытые закоулки сознания и памяти. Если в обычной обстановке мозг решает задачу путем последовательных логических шагов от частного к общему, то здесь все произошло мгновенно и одновременно. Все растянутые во времени и рассредоточенные в пространстве события, свидетелем и невольным участником которых я стал после приезда в эту партию, слились в один замкнутый круг, в центре которого оказался этот кожаный мешок с неизвестным и загадочным содержимым. Цевен и старый китаец, их упорный интерес к гезенку, ночная откачка гезенка и неожиданный лесной пожар, бегство Цевена и арест Ха-Ю и, наконец, многочисленные куски кварца с золотом!

Теперь совершенно ясно, что все эти события вращались вокруг одного центра — золота. Где-то за пределами логической связи явлений мелькнул даже череп в подвале старой избы, но пока он не укладывался в общую схему и я отбросил эту случайную мысль. С окраин сферы иррациональных догадок я вынужден был вернуться в реальный мир, сосредоточившийся в данный момент внутри кожаного мешка.

Ботсурен с трудом извлек его из бадьи и перенес на брезент, с которого мы предварительно убрали все лишнее. Мы были настолько увлечены находкой, что напрочь забыли о Балтандорже, который напомнил о себе настойчивым требованием поднимать следующую бадью. На этот раз подъем оказался особенно трудным, так как в ней находился сам страдалец за общее дело. Едва над краем сруба показалась его черная физиономия, он, как ошпаренный, выскочил из бадьи и стал сдирать с себя мокрую одежду. Набросив на него шерстяное одеяло, мы хотели вывести его из штольни на солнце, однако он наклонился к бадье и извлек из нее свою последнюю находку, представлявшую бесформенный комок грязных тряпок, перевязанных сыромятным раскисшим ремнем. Только после того, как этот еще один загадочный предмет оказался в общей куче, Балтандорж, трясясь и клацая зубами, бросился к выходу.

Нам пришлось сделать не одну ходку, чтобы вынести все, что накопилось на брезенте, наружу и рассмотреть находки при дневном свете. Отделив то, что представляло интерес с точки зрения последующего изучения, мы перенесли найденные «сокровища» в юрту и рассортировали их. Прежде всего, нас поразило обилие кусков кварца с прожилками и вкраплениями золота. После того, как мы отмыли их в воде и разложили на столе, мне показалось, что такой, в подлинном смысле богатой, коллекции нет ни в одном минералогическом музее. Все свидетельствовало о том, что эти великолепные образцы долго и терпеливо отбирались и накапливались в процессе добычных работ, хранились в глубокой тайне и предназначались вовсе не для сдачи в кассу акционерного общества «Монголор». Некто имел на это богатство собственные виды и вынужден был сбросить его в гезенк, скорее всего, для того, чтобы оно не досталось грабителям.

Однако, несмотря на всю привлекательность картины разложенных сокровищ, нас больше всего интриговало содержимое кожаного мешка и тряпичного свертка. Взвесив и переписав все образцы, мы сложили их в рюкзак вместе со списком, завязали его и заклеили узел бумагой, на которой поставили свои подписи.

Покончив с формальностями по золоту, мы приступили к исследованию довольно легкого свертка. После тщетных попыток развязать узлы сыромятного ремня, мы разрезали его ножом и стали аккуратно разворачивать неплохо сохранившиеся тряпки. По мере того, как мы их снимали, все более ощутимо проступала угловатая форма тяжелого, по всей видимости, металлического предмета, который, в конце концов, оказался обычным револьвером системы «Наган». Револьвер был обильно смазан каким-то жиром. Канал ствола и отверстия в барабане были полностью забиты смазкой, благодаря которой и вопреки сорока годам пребывания в воде на них не было ни одного пятнышка ржавчины. В небольшом, плотно завязанном двойном резиновом мешочке мы обнаружили дюжину патронов, также густо смазанных жиром. Очень хотелось опробовать револьвер и патроны в действии, но нам предстояло более увлекательная перспектива — разобраться с таинственным кожаным мешком.

С одной его стороны мы обнаружили рваную дыру, происхождение которой вполне могло быть объяснено попыткой извлечения его с помощью той самой кошки. По всей видимости, тяжесть мешка, заваленного к тому же камнями, способствовали разрыву волосяного аркана, после чего наши предшественники по какой-то причине вынуждены были отказаться от повторных попыток.

Чтобы вскрыть мешок, нам еще раз пришлось воспользоваться острым ножом Ботсурена. Кстати, этот монгольский нож с толстым лезвием и глубокими канавками с обеих его сторон висит сейчас на стене моей комнаты. Его полированная рукоятка красного дерева торчит из деревянных ножен, схваченных металлическими кольцами, а рядом с нею из тех же ножен торчат две палочки из слоновой кости, предназначенные для еды по-китайски. Этот непременный атрибут каждого монгольского мужчины подарил мне Ботсурен накануне моего отъезда из партии и Монголии и с тех пор он служит вещественным напоминанием о тех далеких и тревожных событиях.

Перегруженные впечатлениями от обилия золота, мы ожидали и здесь увидеть нечто подобное, но вместо этого обнаружили, тщательно завернутые в кожу и ткань, какие-то непонятные предметы. Девять свертков разной формы и размеров открывали широкие возможности для самых фантастических догадок и предположений, но мы не стали ломать головы, а начали свои исследования с цилиндрического предмета, источавшего неприятную смесь запахов разлагающейся кожи, гниющих тряпок и затхлой воды.

Когда был развернут последний полуистлевший покров, перед нами предстала массивная ваза, которая, на первый взгляд, была сделана из толстого полупрозрачного зеленоватого стекла. Она была залеплена грязью и остатками прилипшей ткани и чтобы лучше рассмотреть странную находку, нам пришлось отмывать ее. После того, как ее извлекли из ведра и водрузили на стол под ярко горевшую лампу, мы замерли в безмолвном восхищении — никогда прежде и впоследствии мне не встречалось подобное творение человеческих рук. Это была явно очень старинная и очень тонкой работы китайская ваза. По прихотливому изменению оттенков от бледно-оливкового до местами густо зеленого и почти черного, я понял, что она изготовлена не из стекла, а из природного минерала. Пока я перебирал в памяти остатки воспоминаний из институтского курса минералогии, Валерий уверенно назвал его — нефрит.

Точно! Я сразу же вспомнил, что во время экскурсии в хранилище исторических реликвий монастыря «Гандан», что находится на окраине Улан-Батора, я видел нечто похожее. Старинные изделия китайской работы, которые нам показывал бритоголовый лама, тоже были выполнены из нефрита, но более однородного, серовато-зеленого цвета. Здесь же необычная и редкая фактура минерала была умело выделена и использована художником для создания рельефной, традиционно китайской композиции из трех драконов, сцепившихся то ли в яростной схватке, то ли в стремительном танце. Их переплетенные хвосты и растопыренные когтистые лапы составляли основание вазы. Гибкие, мускулистые и подчеркнуто напряженные туловища, покрытые чешуями и увенчанные гребнями вдоль хребтов, вместе с широко распахнутыми перепончатыми крыльями, представляли ее середину. Навершие вазы было выполнено в виде запрокинутых и слегка повернутых в одну сторону голов с широко разверстыми зубастыми пастями. Передними лапами, сцепившимися попарно, драконы как бы отталкивали друг друга.

Художник очень умело обыграл переливчатую слоистую природу нефрита. На перепонках крыльев и вокруг выпученных злобных глаз минерал был сильно истончен при обработке и был почти прозрачным. От этого драконы казались живыми, очень выразительными, а при колебаниях света — даже подвижными. Восхищаясь красотой вазы, мы отдавали дань бесконечному терпению неизвестного мастера, резавшего этот вязкий и достаточно твердый минерал вручную и самыми примитивными инструментами.

Вдоволь налюбовавшись бесподобным творением человеческих рук, мы оставили вазу в центре стола под лампой и стали выбирать из тряпок и отмывать от грязи другие предметы. Скоро вокруг нее собралась неповторимая коллекция диковинных изделий, представлявших, несомненно, не только высокую художественную, но и историческую ценность. Лучшим из них, на мой взгляд, был массивный золотой кубок, размером чуть меньше стандартной пивной кружки. Его поверхность покрывали чеканные изображения реальных и фантастических животных, преследовавших и терзавших друг друга в круговерти какого-то нескончаемого взаимопожирания. У меня создалось впечатление, что эти сцены родились в ожесточившемся мозгу художника, страдавшего манией преследования. Чеканка отличалась лаконичностью форм и великолепной пластичностью, благодаря чему даже фантастические животные казались естественными и живыми. К сожалению, верхняя кромка кубка была слегка смята внутрь.

Второй кубок больше напоминал бокал, опиравшийся на трехпалую когтистую лапу, наподобие птичьей. Он был сделан из тонкого светлого золота, в то время как верхняя кромка был выполнена из более темного и толстого металла. По ней бежал сплошной орнамент из сплетающихся колец, внутри которых были выбиты изображения свастики. Кромка была основательно стерта, что могло свидетельствовать о его достаточно долгом и активном использовании, скорее всего — на пирах. Самым оригинальным в этом кубке было то, что на дне его несколько расширенной нижней части был зачеканен необработанный кроваво-красный камень, размером с грецкий орех. Мнения наших геологов разделились. Валерий считал, что это рубин, Саша склонялся в пользу граната.

Пока они спорили, я восхищался не столько искусством древнего ювелира, сколько его творческим замыслом, свидетельствующем об интуитивном знании законов оптики. Внутренняя поверхность кубка была выполнена таким образом, что отражаемые лучи света фокусировались в камне. При каждом повороте кубка внутри него, словно в угасающем костре, бились и исчезали всполохи необычайно ярких и чистых, от золотисто-алого до багрового, оттенков. Когда мы налили в кубок воды, камень как бы приблизился к поверхности и засверкал еще ярче. Бесцветная вода превратилась в искрящуюся золотую жидкость, в которой словно плавал высветленный пурпурный кристалл, поднятый со дна оптическим эффектом. Мы долго не могли оторваться от этого великолепного произведения искусства, тем более, что остальные предметы, на наш взгляд не представляли столь высокой художественной ценности, разве что историческую.