Чтение онлайн

Позже, во время посещения дворца Богдо-Гэгэна («Живого Бога») Козлов подарил ему найденную в кургане золотую чашу.

Обследовав подножие священной Ноин-Улы, Козлов обнаружил на водоразделе, от которого расходились три пади Суцзуктэ, Гуджиртэ и Цзурунтэ около 200 древних могил, большинство из которых было разграблено еще в древности. Внимательно ознакомившись с текстом и сопоставив прочитанное с собственными представлениями о местности, которую исходил вдоль и поперек, я усомнился в том, что шурф, о котором упоминает Петр Кузьмич, был заложен с целью разведки золотоносной россыпи. Скорее всего, мои предшественники лучше меня представляли происхождение курганов и заложили шурф в нужном месте с заранее ожидаемым результатом.

Теперь стало совершенно очевидным и происхождение наших находок. Все они были извлечены из могил современными грабителями, на несколько лет опередившими официальные научные раскопки П. К. Козлова, ставшие настоящей археологической сенсацией. П. К. Козлов пишет, что по образцам керамики, найденной в процессе раскопок, находки датируются эпохой Ханьской династии и относятся к I–III векам до нашей эры.

Можно предположить, что один или несколько сотрудников компании «Монголор», работавших на прииске Суцзуктэ между 1913 и 1919 годами, организовали нечто вроде подрядной артели по проходке разведочных шурфов и под этой вывеской производили вскрытие и опустошение могил, которые по каким-то причинам не были разграблены ранее. Вполне возможно, что вещи, обнаруженные нами в кожаном мешке, были лишь частью сокровищ, вывезти которую помешали бурные события гражданской войны в Монголии.

Все говорило о том, что они были сброшены в гезенк в спешке. Их временные владельцы в тот момент не могли предвидеть трудностей, с которыми придется столкнуться при попытке извлечения сокровищ из-под воды. Одно было, несомненно, — такие попытки предпринимались и даже неоднократно, о чем свидетельствуют кошка и дыра в мешке, а также авантюра Цевена. Кто-то и до сего дня владеет тайной старого гезенка и, скорее всего, ключом к разгадке станет Ха-Ю. Не исключено, что он был непосредственным участником событий описываемого периода. Если предположить, что сейчас ему 70 лет, то в промежутке между 1913 и 1919 годами ему было где-то около 30–35 лет.

В своей книге Козлов пишет, что на его раскопках работали китайцы и русские с золотых приисков Суцзуктэ. Все сходится. По всем признакам Ха-Ю было известно о кладе, и он открыл эту тайну Цевену, надеясь с его помощью извлечь сокровища и разбогатеть под старость. На улан-баторском «захадыре» (эквиваленте нашей «толкучки») можно было продать и купить все, а иностранцы могли дать за них вполне приличные деньги.

На следующий день я шел к Батмунгу с вполне обоснованной версией происхождения найденных в гезенке сокровищ. Мои предположения для него не стали неожиданностью. Более того, он уже успел заручиться справкой сотрудников Государственного исторического музея, свидетельствовавшей о том, что все наши находки действительно относятся к эпохе Ханьской династии и наверняка изъяты из гуннских могильников.

— Но кто мог это сделать? — спросил я. — Ведь судя по описаниям Козлова, даже для его достаточно оснащенной экспедиции вскрытие могил, глубина которых достигала 9 м, представляло достаточно сложную задачу?

— Должен вам сказать, что мне кое-что удалось выяснить в результате расспросов старых китайцев-углежогов, проживающих в долине. Один из них рассказал, правда, очень неохотно и только после того, как ему стало известно об аресте Ха-Ю, следующее. На прииске Суцзуктэ старшим штейгером работал один русский специалист, фамилию которого он на китайский манер назвал Ма-Линь. Как вы думаете, существуют среди русских фамилий что-нибудь похожее?

Я сказал, что это достаточно созвучно распространенным фамилиям вроде Малина или Малинина и можно попытаться отыскать их в списках персонала общества «Монголор», если они сохранились в архивах.

— К сожалению, списков в архивах не оказалось, но сохранились планы горных выработок и кое-какая деловая документация. На некоторых документах, подписанных старшим штейгером, есть роспись, начинающаяся с двух заглавных букв В и М, после которых идут сплошные непонятные закорючки. Да, впрочем, это и не так важно. Этот старший штейгер если и не погиб в смутное время, то наверняка давно умер, так как китаец говорит, что ему уже в то время было около 40 лет. Насколько мне известно, после революции в Монголии никто из руководящего состава общества не остался. Все сбежали в Манчжурию, Китай или другие страны. Так вот, этот Ма-Линь однажды пришел в фанзу китайцев, выжигавших в долине березовый уголь, и спросил, не хотят ли они наняться к нему на работу для проходки разведочных шурфов. Китайцы с радостью согласились, так как давно пытались устроиться на прииски, но их не брали ввиду отсутствия рабочих мест. Русский вел с ними разговор через молодого и довольно надменного китайца в европейской одежде. Этим переводчиком был, кто бы Вы думаете? Ха-Ю!

— Получив общее согласие, Ха-Ю выбрал троих наиболее молодых и крепких парней, в их числе оказался и наш свидетель, и приказал им на следующий день явиться с лопатами и топорами на один из курганов, стоявших на водоразделе падей Суцзуктэ и Гуджиртэ. Китайцы хорошо знали эти курганы, считали их могилами своих древних предков и относились к ним с почтением, как к святыням.

Капитан, на столе которого лежала пачка «Беломорканала» фабрики Урицкого, предложил мне папиросу, а сам вынул из ящика стола монгольскую трубочку и набил ее «дунзой» из расшитого бисером кисета. Затем он извлек оттуда же кусок белого кремня, красивое, отделанное серебряной чеканкой, кресало, выбил ловкими ударами пучок искр, зажег кусок трута, прикурил от него трубочку и, прикрыв от удовольствия свои раскосые глаза, выдохнул целый клуб ароматного дыма. Увидев, с каким удивлением я слежу за процедурой, которую прежде доводилось наблюдать только среди аратов и моих проходчиков, он сказал:

— А знаете, этот, теперь уже уходящий в прошлое, ритуал из жизни кочевых монголов, помогает мне не только сосредоточиться и собраться с мыслями, но успокаивает и настраивает на философский лад. Кроме того, это немногое, что еще удается сохранить в городских условиях он нашего старого быта, в котором есть и свои прелести. Однако продолжим.

— В общем дальше все ясно. Сначала китайцы возмутились, что вместо проходки разведочных шурфов им предложили кощунственную сделку с ограблением могил предков, но после обещания повышенного вознаграждения согласились. После нескольких неудачных попыток, в которых могилы оказались разграбленными еще в древности, им удалось вскрыть курган, в котором оказалось нетронутое богатое захоронение с множеством предметов из золота и нефрита. Я попросил китайца подробнее вспомнить о тех находках, и он достаточно уверенно перечислил все, что было обнаружено вами в гезенке. Были там и другие, менее ценные находки, которые были отданы им в качестве платы за работу. Обе стороны, воодушевленные успехом, хотели продолжить эту операцию, но слухи о приближении отрядов Унгерна к приискам заставили прекратить работы. Штейгер с Ха-Ю внезапно исчезли. Прииски были опустошены, бегунная и золотопромывочная фабрики в долине Дзун-Модо — разгромлены и сожжены. Жизнь в некогда очень оживленном районе замерла. Так закончило свое существование общество «Монголор». Остается предположить, что штейгер не успел забрать с собой награбленные богатства и до лучших времен решил спрятать их. Надо признать, что место оказалось настолько надежным, что даже самим грабителям не удалось воспользоваться спрятанными там сокровищами.

Неторопливо повторив процедуру заправки и раскуривания трубочки, Батмунг продолжил:

— После того, как мне удалось в общих чертах восстановить картину прошлых событий, я вновь приступил к допросам Ха-Ю и он рассказал мне следующее. С появлением отрядов белогвардейцев одновременно в Дзун-Модо и Борнуре прииск Суцзуктэ оказался отрезанным. К этому моменту в руках у штейгера кроме курганных находок накопилось изрядное количество золота, припрятанного в процессе добычи. Оказывается, после очередного взрыва в забое штольни штейгер заходил туда первым, выбирал лучшие куски кварцевой жилы с вкраплениями золота и тайком уносил с собой. Ха-Ю говорит, что прежде, то есть до начала смуты, Ма-Линь был честным человеком и никогда не позволял себе ничего подобного. По всей вероятности, он предвидел грядущие потрясения и решил таким образом обеспечить свое будущее.

Когда положение стало совсем угрожающим и счет времени до появления бандитов пошел на минуты, Ма-Линь с помощью Ха-Ю упаковал все сокровища. Ночью они тайком отнесли их в штольню и сбросили в гезенк. Ха-Ю говорит, что он просил штейгера отдать ему свою долю. Он знает не менее надежное место для хранения, из которого сокровище может быть извлечено в любой момент. Однако Ма-Линь был неумолим и сказал, что они повязаны этой тайной от начала до конца и все должны делать только вместе. В одиночку сокровище достать и унести невозможно, а поэтому они обречены всегда действовать сообща. После того как все было сброшено в воду, Ма-Линь предупредил Ха-Ю, чтобы он не вздумал ни с кем делиться этой тайной. Сам он постарается остаться в Суцзуктэ, чтобы дождаться ухода бандитов. Если же ему придется бежать, то пусть Ха-Ю поживет среди китайцев и дождется его возвращения. При расставании он предупредил Ха-Ю:

«Не пытайся достать это без меня. У тебя все равно ничего не получится. Кроме того, знай, что за штольней я поручил следить одному из монголов, работавших прежде на прииске. Ему дано задание устранять каждого, кто попытается достать клад без участия самого штейгера».

Ха-Ю говорит, что это предупреждение он сначала принял, как пустую угрозу, однако много позже убедился в том, что штейгер не бросал слов на ветер.

Несколько дней, в течение которых отряд белогвардейцев находился в Суцзуктэ, Ха-Ю, скрывавшийся среди китайцев в долине, не видел штейгера. И только накануне ухода отряда из опустошенного прииска ему передали распоряжение штейгера затаиться и ждать его возвращения. Сам Ма-Линь, со слов посыльного, вынужден уходить вместе с отрядом.