Чтение онлайн

На муки выбора.

Сергей, худой долговязый мужик с огромны­ми, как лопаты, ладонями, по сути, расходился с тещей только по одному вопросу. Он, имея помимо работы на заводе большой участок, теплицы, кро­ликов и коз, полагал, что его супруга Римма — во-первых, его жена, и только в ...дцатых, дочь тещи.

Полина Борисовна же, дама под шестьдесят, но в силу округлости, румяности и малорослости выглядевшая максимум на полсотни, была уверена: Римма, во-первых, и, в главных, ее дочь, а уж потом по совместительству и только по мере возможности, да и то лишь в некоторой степени — жена этому эгоисту. Но поскольку ни она, ни он впрямую свою позицию так не формулировали, то вслух они чаще всего спорили о политике.

Данилова, много чего познав на своем веку, была уверена, что если начальник дурак или под­лец, то он сам и виноват во всех своих подлостях и глупостях. АСерега Гаврилов в силу своей кобе­линой природы считал, что имеют только тех, кто этого хочет. Азначит, в первую голову виноват не сам начальник, а тот, кто его, такого дурака или мерзавца, себе выбрал.

Вот и в тот день Полина Борисовна встала с головной болью и тоской в душе. Вечером, пришед­ший с работы Серега эдак ехидно проворчал:

— Ну что, Риммка, я тебе говорил, что твой Никодимов — дундук? Вот оно и сбылося! Видала, какую помойку он развел возле тропки на стан­цию? И телефон-автомат возле колонки опять не работает.

Римма только горестно вздохнула. Отправля­ясь на выборы главы Мытаринской администра­ции, она забыла дома бумажку с фамилией того, за кого, по мнению мужа, надо было голосовать. Рискнула и отметила в бюллетене единственную знакомую ей фамилию — старого главы, Никоди-мова. Видать, не одна она так поступила, потому что Никодимов сохранил пост. На радостях по этому поводу и он сам, и вся его шайка-лейка уже полгода ничего не делали. Мусор не вывози­ли, дороги не ремонтировали, лампочки в фонарях не меняли. Но примитивный Серега винил в этом не самого гада - чиновника, а ни в чем неповинную дочку Полины Борисовны.

Теще терпеть это было мучительно. Вот она и высказалась, не прерывая своего любимого занятия: чистя от накипи чайник со страшным скрежетом (вода в Мытарино перенасыщена солями, отчего внутренность чайника за неделю покрывалась желтой коркой):

— А что ей было делать, если никого, кроме этого вашего, она в том списке не знает?

— А — ничего, — разворачивая газету, нагло заявил зять. — Не знаешь, за кого голосовать, го­лосуй против всех! Сами виноваты, раз не сумели запомниться с хорошей стороны.

— Так это ж... А если все так, против всех? — «возмутилась теща, большую часть жизни имевшая дело с бюллетенями в которых стояла только одна фамилия. — Это ж, получается, все выборы будут зазря? Надо будет по новой!

— Конечно, — с подвохом согласился зять. — В этом и соль: выбирать до тех пор, пока не появится тот, кто нужен.

— Ничего себе! — возмутилась Полина Бори­совна. — Это ж сколько денег зазря уйдет!

— Ну и хрен с ними. Все равно это копейки в сравнении с тем, сколько украдут и разбазарят те, кого вот такие, как Риммка, выбирают абы как!

— Так нельзя! — заявила теща.

— Только так и надо! — ответил из-за газеты наглый зять. — Все наши беды из-за таких, как вы... избирательниц.

— Почему это из-за нас? — закипая от мужско­го шовинизма, поджала губы теща.

— А потому что вас, баб, больше! Факт? Факт! Вот вы и выбираете то пьянчуг, то ворье!

— Да? Мы?! Небось, когда ты за Риммкой уха­живал, ты не говорил, что она будет целыми днями твоих курей и кролей откармливать!

— Мама, не надо! — попросила дочь.

— Нет, надо! Пусть не думает, что завел тут себе... рабынь!

— Ох-ох! Прямо заработались, аж отощали! Скоро двери придется расширять, а то не протисни-теся. «Рабы-ыни»! — передразнил из-за газеты зять, и Полина Борисовна не выдержала.

Она с грохотом и лязгом отставила недочи-щенный чайник, сорвала с себя фартук и встала, гордо, как Марсельеза на открытке в честь Париж­ской коммуны.

— Нет, я больше так не могу! Я что, по-ва­шему, объедаю вас, что ли?! Мне что, уехать, да? Уехать?

— Перестань, мама, — вяло и неубедительно попросила дочь, тоже похожая на круглое смуглое яблочко. — Никто тебя не гонит.

Зять, что характерно, промолчал. И это стало последней каплей.

Полина Борисовна достала накопленную из пенсий заначку, благо, что дочь ей не позволяла тратить свои деньги на проживание, и отправилась на Казанский вокзал. Цены на билеты ее неприятно удивили, но ей вдруг так захотелось вернуться в родной Катеринбург, что она решила не экономить на борьбе за справедливость. Все равно ее тамошняя квартира сейчас пустовала — после съезда последних квартирантов новых, надежных и порядочных пока не подвернулось.

Взяла Полина Борисовна место плацкартное, но удобное: на нижней полке, лицом по ходу.

Еду я на родину...

Приехала она в Катеринбург полдесятого ве­чера, и город встретил ее ласково: проезд в автобусе оказался на два рубля дешевле, чем в Москве.

Приехав к себе, в квартиру на Фрунзе, 60, Полина Борисовна прежде всего убедилась, что ее вещи, запертые в большой комнате, в неприкосно­венности. Потом она, проведя ревизию в квартире, обнаружила, что последние квартиранты, жлобье эдакое, не оставили ей даже кусочка мыла. Она позвонила Зинаиде, подруге, сторожившей кварти­ру и приглядывавшей за квартирантами.

Та ее приезду сильно обрадовалась, даже попеняла, что не предупредила заранее, и она не смогла встретить. Зина рвалась тут же прибежать, но у Полины Борисовны были свои резоны. Во-первых, надо же прибраться. Во-вторых, она не стала перед дорогой посещать парикмахерскую в Москве, где, как всем известно, самые высокие в стране цены. Решила, что в родном Катеринбурге это будет и разумнее, и гораздо дешевле.

Уборку она закончила только под утро, но встала еще до одиннадцати, поэтому на улице оказалась почти в самое пекло. Но что такое жара, если ты в родном городе? Вот только зря она не захватила с собой лекарство, убедилась Борисов­на, едва заглянув в ближайшую парикмахерскую. Цены там оказались даже чуть выше московских. Когда она возмутилась этому прискорбному факту, мешающему ей с должным шиком встретиться с подругой, мастера ей посоветовали заглянуть в какой-нибудь салон. Там де и воще - мозги вскипят.

Сердце Борисовны екнуло, и она добрым словом помянула городские власти, обеспечившие наличие аптек почти на каждом углу.

Увидев почему-то зеленый крест, она шустро направилась к нему. Предвкушала облегчение. Од­нако когда увидела сколько тут стоят таблетки, которые она во время приступов глотает чуть ли не горстями, чуть было не окочурилась прямо у застекленных шкафов-витрин. Выходило, что опрометчиво покинув зятя и Подмосковье, где лекарства из-за мэрских льгот стоят втрое дешев­ле, Данилова обрекла себя на нищету. Тут у нее полпенсии будет уходить на аптеку.