Чтение онлайн

Немцам нравилось произносить на свой манер это мягкое русское имя. Николай приехал в Германию в начале сорокового года на стажировку на химический факультет местного университета, да так и застала его здесь война. Почему он не уехал со всеми русскими — дипломатами, специалистами, стажерами, — которых депортировали долгим кружным путем в Россию после начала войны, никому точно не было известно.

Ганс и Николай как-то сразу подружились еще в первые дни после приезда русского в их городок. Они встретились случайно в лаборатории, где Ганс чуть не сжег себе глаза, и только быстрое вмешательство Николая спасло его от тяжелого ожога. Затем, во многом из-за этого русского химика, Ганс стал все чаще бывать в Лаборатории, где Николай показывал ему всякие диковинные химические опыты. Но потом Николай стал гораздо реже появляться в лаборатории «Биохима». Из разговора старших братьев Ганс понял, что у того какие-то неприятности там, далеко в России. Потом, уже позже, когда началась война, Николаю запретили работать в лаборатории и покидать городок, и все его развлечения в свободное время ограничивались ежедневными полуторачасовыми прогулками по одному и тому же маршруту. Ходил он быстро, заложив руки за спину и чуть наклонив влево голову. Он, казалось, перенял у немцев их пунктуальность и выходил на прогулку ровно в 7 вечера, невзирая на погоду. Скоро его прогулки вошли в общий нормальный распорядок жизни этого тихого патриархального городка, а сам его маршрут студенты окрестили «русской петлей».

Среднего роста, с узкими, чуть сутуловатыми плечами — внешность его в целом была ничем особо не примечательна, но все же присутствовало в нем то, что отличает людей, несущих на себе, как говорили в народе, «печать божью». Высокий гладкий лоб, светлые, почти пшеничные, волосы и серые с голубизной глаза, четкие черты лица — все это приводило поначалу в замешательство новоявленных нацистских антропологов, для которых было загадкой, откуда у этого русского внешние данные почти стопроцентного арийца. «Арийская» внешность русского, по всей видимости, тоже сыграла какую-то, хотя, конечно, и не главную, роль в том, что нацисты не трогали его. Более того, порой казалось, они даже оберегали его, особенно после того, как он добровольно согласился участвовать в работах над проектом «Сома».

Этому способствовало и еще одно, в целом довольно комическое, обстоятельство. По словам доктора Кнепке, русский, прогуливаясь, в последнее время начал насвистывать не что иное, как нацистский марш «Курт Вессель» — любимый марш фюрера. Однажды как-то Ганс, спросив об этом русского, привел своим вопросом того в крайнее недоумение. Но затем, прослушав пластинку с «Куртом Весселем», он ответил так: что касается его лично, то он всегда насвистывает свой любимый «Марш красных авиаторов», а почему эта мелодия так похожа на нацистский марш, его, мол, совсем не интересует.

— Таков уж, вероятно, каприз судьбы, что в наших странах при, казалось, диаметрально противоположных идеологиях в последние годы начало происходить столь много схожих процессов, — добавил Николай и мрачно усмехнулся.

Ганс не стал разочаровывать доктора Кнепке в «лояльности» русского к национал-социализму.

Как-то в минуту откровения русский стажер рассказал Гансу, что он сам отказался, как и некоторые его соотечественники, работавшие или стажировавшиеся в Германии, от возвращения домой — там их ждала в лучшем случае тюрьма или ссылка. Некоторые подались за океан, но у него, как он сказал, нет особого желания покидать Германию до того, как он окончательно завершит свои опыты. Николай весь ушел в работу, оставляя лабораторию только ночью.

Через два года его, как специалиста по химическому синтезу, включили в группу ученых, занимавшихся непосредственно проектом создания установки по производству концентрата «сомы», и Ганс сразу заметил, как изменилось настроение русского. Он снова стал шутить, чаще, несмотря на загруженность работой, уделять ему внимание. Но затем — произошло это как раз в день совершеннолетия Ганса — все вдруг резко изменилось в лаборатории. Гитлеровское руководство поняло, что проект «Сома» вступил в свою решающую стадию, и Берлин, учитывая возрастающие трудности на фронтах, принял решение ускорить работы. В то утро к зданию лаборатории подъехали два грузовика с эсэсовцами, которые оборудовали временные посты по всему периметру вокруг лаборатории, привезли несколько рулонов колючей проволоки, вбили столбы, и к вечеру лаборатория уже была обнесена двумя рядами колючей проволоки, а небольшой сарай, примыкавший к ней, превращен в контрольно-пропускной пункт, через который только и можно было пройти внутрь.

Всем сотрудникам, в том числе отцу и старшим братьям Ганса, выдали пропуска, а тех ученых, кто непосредственно занимался созданием установки по производству концентрата «сомы» — их было шесть, включая русского стажера, — поселили во флигеле особняка Мюллеров и начали каждый день водить на работу и обратно под охраной эсэсовцев. Как объяснил Гансу старший брат, ученым удалось получить несколько миллиграммов концентрата «сомы», который был сразу же опробован на «недочеловеках» из расположенного где-то поблизости концентрационного лагеря. Результаты этих опытов оказались просто невероятными — был установлен полный и эффективный контроль над психикой подопытных, и они с большой готовностью и удовольствием выполняли все команды. Но, вероятно, плохое питание сыграло свою роковую роль, и через несколько дней все они погибли или сошли с ума.

Однажды Ганс стал невольным свидетелем разговора отца с доктором Кнепке. Доктор с металлом в голосе, который очень напоминал голос самого фюрера (и он этим очень гордился), внушал отцу, что от результата работ и от того, как скоро начнется производство концентрата «напитка богов», зависит судьба «рейха».

Отец возражал, говорил, что это очень опасно, что еще никто не знает о возможных побочных эффектах и последствиях использования того, что Кнепке называл «напитком богов».

— Не случайно, — говорил отец, — никто из тех, на ком была испытана «сома», не смог выжить или остаться нормальным человеком.

Кнепке не хотел принимать доводов отца.

— Сам фюрер знает о нашей работе и приказал сделать все возможное, чтобы установка по производству «сомы» была готова к пуску как минимум через два месяца, — резко выпалил он, вскинул руку в нацистском приветствии и вышел из кабинета отца.

После переезда ученых, занятых в проекте «Сома», во флигель и введения категорического запрета на вход в лабораторию для всех посторонних, к которым теперь относился и Ганс, он почти не видел русского. И как-то, столкнувшись с ним во дворе, когда тот направлялся, сопровождаемый эсэсовцем, в здание лаборатории, был поражен, как сильно изменилась его внешность. Он как бы постарел лет на десять. Глаза, ранее постоянно загоравшиеся веселыми искорками, совсем погасли. Русский даже не поздоровался с Гансом, не ответив на его приветствие, а просто быстро взглянул на Мюллера-младшего и еще быстрее зашагал.

Ганс знал — дела на фронтах в последнее время шли совсем неважно, и в лабораторию, проблески света из зашторенных окон которой пробивались теперь всю ночь, зачастило высокое начальство из Берлина.

Из разговоров отца со старшими братьями он понял, что установка должна быть во что бы то ни стало пущена до рождества, и стал с еще большим, чем обычно, нетерпением ждать этого праздника. В то время армады английских и американских бомбардировщиков почти каждую ночь с ревом пролетали над их городком, но почему-то не обращали ни малейшего внимания на него. Это казалось Гансу и его друзьям странным, но они, как и все другие дисциплинированные немцы, по первому сигналу воздушной тревоги бежали в бомбоубежище.

В тот вечер, дня за три до рождества, Ганс впервые решил нарушить уже установившийся распорядок — не спустился по тревоге, как обычно, в убежище, а остался в своей комнате и стал прислушиваться к нарастающему гулу приближающихся тяжелых самолетов.

Он выглянул в окно — все, вероятно, уже спрятались в убежище. Только часовой в надвинутой на самые глаза каске стоял с автоматом в руках у здания лаборатории. Тут он вдруг заметил, как из флигеля быстро выскочила знакомая фигура русского и направилась к входу в лабораторию. Солдат преградил ему путь, а затем в нарастающем рокоте моторов раздался звук выстрела, и Ганс увидел, как обмяк и упал на землю солдат, а русский, проскочив мимо него, скрылся в здании лаборатории. Очевидно, звук выстрела услышал другой часовой, сидевший на смотровой вышке, и дал очередь из пулемета. Из сторожки с автоматами наперевес выскочили четверо эсэсовцев и устремились к входу в лабораторию.

Ганс прильнул к дрожавшему от рева моторов бомбардировщиков оконному стеклу. Еще несколько эсэсовцев с автоматами, выбежав уже из служебного убежища, тоже бросились внутрь здания лаборатории, где несколько секунд назад скрылся Николай. Сквозь самолетный рев Ганс услышал короткие автоматные очереди, а затем раздался страшный взрыв. Оконное стекло, от которого он едва успел отпрянуть, треснуло и осело вниз, разбившись на мелкие куски.

Вначале Ганс подумал, что это взорвалась сброшенная с бомбардировщика большая авиационная бомба, но затем понял — взрыв произошел внутри лаборатории, откуда стали видны языки пламени. Пожар, вызванный взрывом, быстро охватил все двухэтажное здание лаборатории. Самолеты тем временем пролетели на восток, и из бомбоубежища один за другим выскочили все те, кто в нем находился.