Чтение онлайн

В другой песне пелось:

Надо не только строить храм самому, но надо вербовать новых работников. Боязнь исповедовать истину не соответствует масонскому духу; о привлечении новых членов старался всякий, кто был увлечен учением, и каждый масон желал видеть в ордене наибольшее число людей. К проповеди, к пропаганде прибегали почти все братья, одни, конечно, с большим успехом, с большим уменьем, другие — с меньшим. Адепты находились всюду. Во время веселой пирушки удачно брошенное слово западало иногда в душу слушателя и приводило его в ложу. Иногда масон-пропагандист действовал своею речью долго: то с строгою обдуманностью, то с простым уговором попробовать вступить в орден, надеясь в этом случае на дальнейшее влияние среды. В мемуарах бывших масонов нередко передаются поводы вступления их в орден. Отмечу из нескольких мемуаров описание того момента, когда будущие масоны решаются вступить в орден; некоторые мемуаристы считают, что это вступление последовало случайно, между тем оно явилось следствием строго обдуманной политики «уловления» и, быть может, было уже заранее предугадано масонами-пропагандистами. В доме Оленина, пишет Вигель, он встречал одного «московского князька Голицына, который стороной, обиняком, иносказательно, раз говорил со мною об удовольствии, коим люди весьма рассудительные наслаждаются вдали от света», я слушал его со вниманием, «и наконец он предложил мне быть проводником моим в масонскую ложу»; Вигель в конце концов «дал ему отвезти себя». Михайловский-Данилевский упоминает, что он был увлечен в масонство беспрестанными рассказами страстного масона, флигель-адъютанта Брозина, который, живя с ним вместе во время войны 1813 года, почти каждый вечер повествовал о «прелестях» масонских; когда же первый шаг был сделан и Данилевский был принят в ложу, к дальнейшему занятию масонством его увлекло любопытство проникнуть в тайны; быть может, он тотчас же отстал бы от ордена, но большинство масонов, с которыми он встретился, производили выгодное на него впечатление. Кутузов в письме к Трубецкому от 4 июля 1791 г. упоминал, что он и Сацердос были убеждены Шварцем оставить службу для целей масонских и пожертвовать для ордена всем своим мирским благополучием [159] . Неизвестный масон пишет [160] : «Я сделался прикосновенным к братству на двадцать первом году моей жизни; до сего времени мне никогда не случалось думать или догадываться, что такое масонство; хотя знал я, что есть на свете и защитники, и гонители каменщичества, но ничего о нем не слыхал, ничего не знал; первый человек, на которого мне указали как на масона (это был брат Грес-сан), вдруг возродил во мне желание вступить в братство; оно сделалось вдруг так сильно, что не позволило мне и размыслить о дерзком предприятии вступить в общество». По словам Титова, в начале 1785 г. на одной пирушке он встретил одного масона, который начал ему восхвалять масонство тем, что тут наблюдается равенство, что в ложе можно познакомиться и подружиться с влиятельными людьми, и при этом сделал ему вопрос, не желал ли бы он вступить в орден, обещая в утвердительном смысле свое содействие. Титов согласился и дал руку. Все это он считал «ничего не значащим разговором» и спокойно возвратился домой. Однако масон-пропагандист отыскал его чрез несколько времени и сказал, что он со своей стороны «сделал, где надлежит, предложение и что принять согласны» [161] . Шулепников в письме к П.И. Голенищеву-Кутузову 30 ноября 1819 г. писал про Н.З. Хитрово: «Мне кажется, что его нужно и должно направить; сердце его тронуто» [162] .

Разумеется, «уловление» не всегда удавалось. «Много раз старались меня вовлечь в общество масонов, — писал А.П. Ермолов А.А. Закревскому 20 мая 1819 г. [163] , — я не опровергаю, чтобы не было оно весьма почтенно, но рассуждаю, как простой человек, что общество, имеющее цель полезную, не имеет необходимости быть тайным; Сипягин [164] для тона был масон». Многие современники видели в масонах врагов рода человеческого и были искренно довольны, что запрещением масонства был положен конец ложам; при отобрании подписок о непринадлежности к масонству многие не скрывали своего удовольствия. Особенною резкостью отличалась подписка генерал-майора Трухачева. «Всегдашнее мое обращено было внимание, — писал Тру-хачев [165] , — отдалять молодых неопытных людей, даже и не моей команде принадлежащих, от сего презрительного скопища молодых философов; 1822 г. 1 августа спасительный указ избавил невинных, могущих быть ввергнутыми змеиным обольщением в адские пропасти».

Первая ступень в успехах пропаганды заключается в том, чтобы внедрить сомнение. Раз сделана прививка сомнения, то пропаганда стала уже действовать. По словам кн. А.Н. Голицына [166] , А.А. Ленивцев был известен за человека «отличного ума и благочестия»; он был употреблен Кошелевым для приведения в масонство Голицына: он говорил «сладко» и завлекательно, и не только красноречиво, но сильно и убедительно; изложение его мыслей отличалось «мягкостью» и ясностью. По выражению Голицына, миссия Ленивцева была неудачна, и цель его пропаганды не была достигнута. На самом же деле пропаганда Ленивцева была успешною, так как он заронил в душу Голицына сомнение в праведности его жизни, хотя для самого Голицына казалось, что речи Ленивцева не достигли цели. Речи эти встревожили религиозный формализм Голицына, который полагал истинное христианство в наружных бдениях, постах, устной молитве, даже в лишении некоторых жизненных удобств. «Что же это за христианство, — думал тогда про себя Голицын, — сладко едят, протяжно смакуют и говорят еще громкие сентенции о душе и ее безотрадных лишениях». Тот же Ленивцев на сознание Голицына, что в самоисправлении ему труднее всего отказаться от женской любви, выслушал это сознание и ответил, что приношение в жертву лишь того, отказ от чего не составляет большого труда для него, доказывает только желание заключить удобную сделку со своею совестью.

«Истинный брат в шумных мирских обществах, в кругу своих знакомцев везде сражается со злом», — так поучал масон-руководитель того неизвестного профана, автобиография которого осталась в делах Ланского и из воспоминаний которого были приведены уже выше цитаты. Таким «истинным братом» был художник Олешкевич. По словам Пржецлавского [167] , Олешкевич, бывший, «после сенатора графа Адама Ржевусского, начальником польской ложи», по своей учености, высокой степени, занимаемой в ордене, и по прекрасным качествам души, пользовался во всех ложах необыкновенным почетом. «Не говоря уже о средних классах, — пишет Пржецлавский, — петербургская знать, почти вся состоявшая из адептов, искала его дружбы», и «его энциклопедическая ученость, а главное, редкие качества души, редкие христианские добродетели, особенно смирение, не допускавшее в нем и тени гордости от таких успехов, приобретали для него любовь и уважение у всех, знавших его».

Недостаточно было, однако, завлечь в орден. Нужно было еще заинтересовать только что принятого брата, удержать его в ложе, и это была, пожалуй, еще более трудная задача, так как несколько театральная обстановка приема на многих производила расхолаживающее впечатление. Поэтому трудное дело руководства первыми шагами новопринятых братьев поручалось обыкновенно опытным и сведущим масонам, обладавшим при стойкости в убеждениях мягким характером. Принятому внушалась полная откровенность к руководителям: «Любезные братья, не стыдитесь сообщать свои мысли, дурные ли, хорошие; о любезные братья, не стыдитесь советоваться с мастерами!» Масоны говорили, что в случае недостижения цели ордена во всех братьях сам орден, прилагающий все усилия для внушения известных принципов, не виноват. В ложе Девкалиона в XVIII в. была произнесена речь, в которой оратор по поводу работы мастеров замечал [168] : «Ежечасные напоминания наших мастеров об очищении нашего сердца, об истреблении худых навыков и склонностей, об убегании плотских и духовных пороков, об упражнении в чувственных и умственных добродетелях свидетельствуют, что орден печется соделать нас лучшими сочеловеками и полезными себе и государству членами. Ежели мы не становимся таковыми, то не орден же в том виновен».

В каких мелочах выражалось это перевоспитание в орденском духе, характеризует автобиография одного масона [169] , вспоминающего, как часто его руководитель во время прогулок, когда он забегал вперед, «ибо имел привычку не ходить, а бегать», схватывал его за полу и с усмешкою замедлял шаг. «Вы должны быть очень примечательны, — говорил он, — насчет вашей поспешности, и она недаром в вас так вынаруживается; я заметил ее даже не в одной вашей походке». Руководитель, давая для прочтения книгу наставляемому брату, спрашивал его спустя некоторое время, что ему из нее в особенности понравилось и на что он обратил внимание. Снисходительность и кротость, так же как ум и уменье красно говорить, были необходимыми качествами в руководителе. Часто руководимые страстно привязывались к своим руководителям; появлялось на первых порах своего рода поклонение. Упомянутый выше масон не нахвалится своим руководителем: «Я удивлялся, — писал он, — его снисходительности и кротости в рассуждении моего совершенного невежества и беспрестанных вопросов, которые бы могли навлечь на всякого скуку и неприятность, но он так был ко всему внимателен, что в продолжение нескольких недель я принужден был увидеть, сколь велика между нами разность вообще; обращение его было просто и приятно и, как он вообще всех любил сам, а особливо тех, кто вверены ему были на руководство, то мне не стоило труда полюбить его с первого нашего знакомства».

Многими было говорено, что масонские ложи были клубами, где веселились, пировали, играли в карты. Этот упрек верен только в самой малой доле. Действительно, кроме лож обрядовых, существовали еще ложи поучительные. Право держания поучительной ложи было предоставлено великому мастеру, который мог для этого собирать братьев так часто, как ему казалось полезным; поучительные ложи считались важнейшими. В законе масонов так и читаем: «Сия ложа (т. е. поучительная) есть самая нужная и потому держится чаще всякой другой». Церемониала в ней было мало: братья сбирались вокруг ковра, у столов; каждый имел бумагу и перо для записывания; иногда запись вел секретарь ложи; мастер держал беседу, изъяснял масонские идеи и пр. Иногда братья составляли хоры и пели под аккомпанемент фортепиано и других инструментов. Масонские песенники изобиловали песнями, из которых многие имели свои собственные мотивы и были переложены на ноты. В ложе Соединенных друзей песни пелись,

например, в сопровождении деревянных инструментов (гобоя, кларнета и пр.). В кассу ложи Елизаветы к добродетели было внесено одним братом, пожелавшим остаться неизвестным, 500 рублей на приобретение фортепиано. Иногда в ложи привлекались так называемые братья-гармонии, артисты в музыке и пении: они принимали участие в ложах безвозмездно. Иногда при ложах находились библиотеки. Хороший ужин по подписке завершал собрание. Подписная цена на ужин доходила до 12 рублей; братья неимущие и братья-гармонии принимали участие в ужинах безвозмездно. В праздничные дни ложи убирались цветами. В собраниях производился сбор на бедных, который достигал значительной суммы в торжественные дни. Во время ужинов пелись песни, возбуждавшие чувства гуманности, проводившие различие между обездоленным и богатым. В сборнике немецких песен издания 1789 г. напечатана песнь, принадлежащая перу Коцебу, под заголовком «Mildtatigkeit»:

Нередко вместо «пышного пиршества, великого освещения» делались филантропические пожертвования. Всякие взаимные споры и непристойные разговоры были изгнаны из лож под угрозой штрафа. Иногда размер и характер штрафа определялись большинством братьев, иногда же это устанавливалось ритуалом: первый штраф — замена бокала вина стаканом воды, а затем денежный штраф в пользу бедных; наконец, провинившийся брат мог быть лишен права входа в ложу или на время, или навсегда. Записи о наложении подобных штрафов встречаются в протоколах лож. Карточная игра была совершенно запрещена.

Пропаганда, веденная масонами, конечно, подмечалась современниками. Княхб А.Н. Голицын писал А.Ф. Лабзину во время нахождения последнего в ссылке [171] : «Кто вам мешал не только исповедовать истину, но почти проповедовать?» Лабзин на этот вопрос отвечал: «Именно ты». Лабзин не опасался открыто высказывать свои взгляды, как бы они ни противоречили взглядам большинства. Он постоянно укорял в недеятельности Карнеева, и в письмах к нему не в редкость фраза: «Вы все боитесь говорить ваше о чем-либо мнение, однако же, должно быть когда-нибудь время, когда всякий должен исповедать свои чувства и мысли так или не так»; «в рассуждение того, чтоб не сметь ни о чем судить, это противно не токмо нынешнему плотскому моему естеству, но и духовному, чистейшему; между судить что-нибудь и судить о чем-нибудь есть разница; без последнего суждения никакой разумный дух быть не может; оно так же ему естественно, как естественно зеркалу отражать лицо мое, и упорствовать против сего зрения не будет ли то же, что произвольно сжимать себе глаза, хотя Творец и дал мне очи видеть и послал свет, обличающий вещи?»; «в духовном мире не сонливость и неподвижность, а именно деятельность есть жизнью»; «пора и вам перестать отмениваться, быть делателем вертограда Господня в вашем крае»; «отрицательные добродетели не суть еще добродетели; запертый вор, конечно, не крадет, но что это? надобно, чтоб он не крал на воле, и я не знаю, прилично ли подлинно тому, кто назначен быть образом и подобием Божиим, быть пассивным? есть ли это подобие Божества? на что же Творец дал нам волю, коли я не должен иметь ее? на что разум, коли его не употреблять?» В письме к А.Н. Голицыну тот же Лабзин писал: «А работники вертограда Господня состоят под иными законами, часто несогласными с мнениями и правилами человеческими, как например: Иоан. XV, 18, если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидели; Лук. XII, 4, 5, говорю вам, друзьям моим, не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего более сделать, и апостолы не могли бы исполнить порученного им дела, если б слушались суждений и мнений человеческих; их дело — терпеть и страдать, а впрочем они отвечают; Деян. V, 28, 29, вы наполнили Иерусалим учением вашим, Петр же и апостолы в ответ сказали — должно повиноваться больше Богу, нежели человекам» [172] . Приводит Лабзин и цитаты из труда Гюйон: «Все призванные в состояние апостольское не должны заграждать уст своих молением от страха гонений, но должны говорить тем дерзновеннее, ибо гонение и пререкания, восстающие надело Божие, суть верным признаком плода, который оно при-несть должно» [173] . Из той же Гюйон Лабзин, как бы в утешение масо-нам-проповедникам, цитирует [174] : «Не должно удивляться тому, что злоба человеков изгоняет служителей Божиих, кои сеяли благое семя; напротив того, зная, что и с самим Иисусом поступаемо было так же, души апостольские должны паче радоваться, нежели печалиться, видя себя осуждаемых, обвиняемых, изгоняемых и преследуемых правды ради».