Чтение онлайн

Это было не чем иным, как установлением фактической и даже формальной диктатуры политработников Туркфронта, т. е. оккупационной армии, не только над краем вообще, не только над аппаратом советской власти края, но и над всем коммунистическим движением в Туркестане. Для полноты картины необходимо добавить, что эта диктатура политработников Туркфронта была распространена и на органы террора. Сафаров в своей книге специально подчеркивал: «Так как Туркестанская ЧК до сих пор служила, главным образом, орудием лично-группового соперничества и вместо борьбы с контрреволюцией в ней заводились дела против неугодных лиц, вся чрезвычайная карательная деятельность волей-неволей сосредоточилась в Особом отделе Туркфронта» [128] .

Как видим, изменений в социальной опоре диктатуры произошло очень мало: как в годы существования «оренбургской пробки», так и после ее ликвидации большевистская диктатура в Туркестане была диктатурой оккупационной армии. Разница сводилась лишь к тому, что состав этой оккупационной армии изменился, и место старых полков, сформированных еще в дореволюционные годы, заняли полки, сформированные советской диктатурой с персоналом политработников, прошедших школу гражданской войны. Этот аппарат был хорошо дисциплинирован, никаких своеволий не допускал и точно проводил политику, которую ему предписывал центр.

С этого момента Туркестанский край становится ареной большого эксперимента, отличительной особенностью которого была сложная игра советской диктатуры с населением в области политической, социальной и национальной; игра, проводимая коммунистами с исключительной настойчивостью и жестокостью. Диктатура делала вид, что она дает большие уступки национальным — не русским — группам населения в плоскостях религиозно-национальных и социально-бытовых отношений. По всему Туркестану были проведены «конференции беспартийных», к участию в которых власть особенно старалась привлекать виднейших представителей мусульманского духовенства и зажиточных слоев внегородского населения. Такие конференции обставлялись с театральною торжественностью: первые ряды в зале и места в президиуме неизменно бывали заняты «почетными стариками» в ярких восточных халатах, в чалмах и т. п. Принимались решения о восстановлении земельных прав мусульманского духовенства и народных повинностей в пользу последнего. Мулл старались вводить в местные Советы. Представителей национальных групп настойчиво зазывали в ряды коммунистических организаций, причем с коммунистов-мусульман не взыскивали за посещение мечетей, сквозь пальцы смотрели на сохранение ими гаремов и т. д. Конечно, широко применяли хозяйственные льготы, дали полную свободу торговли на базарах, разрешали открытие всевозможных ремесленных и торговых предприятий, терпели даже торговлю с заграницей и т. д.

Но все это носило только внешний характер. Никаких подлинных уступок ни соответствующим национальным группам, ни демократическим слоям населения вообще они не содержали, в том смысле, что ни малейшей крупицы реальной власти коммунисты из своих рук не выпускали. Вся эта власть оставалась в руках диктатуры, которая под прикрытием этих показных уступок именно в это время проводила лихорадочную работу по созданию своего прочного и дееспособного аппарата, способного стать послушным орудием в руках диктатуры и пригодного для всевозможных предвидимых и непредвидимых случайностей.

Официальная сеть советских учреждений, формально числившаяся обладающей всею полнотою власти в крае, фактически никакой властью не обладала, ее лишь терпели до поры до времени. Зато за кулисами строился назначенный сверху аппарат действительных обладателей власти, которые, правда, отвергали «кавалерийские набеги по части немедленной коммунизации края», но которые меньше всего были противниками принудительной коммунизации вообще. Наоборот, они работали во имя как раз этой коммунизации. Они только знали ее трудности, знали, что ее вводить можно будет только в жесткой борьбе против огромного большинства населения края, а потому вели «осмотрительную и тщательную подготовку», говоря словами Сталина, для «постепенного вовлечения» народов края в «общее русло советской политики».

Эта сложная внутриполитическая игра еще более осложнялась внесением в нее элементов большой игры внешнеполитической. Еще перед переселением в Туркестан 3-я конференция коммунистических ячеек 1-й армии Туркфронта (она заседала в Оренбурге в ноябре 1919 г.) в список наиболее важных и первоочередных задач своей работы в Туркестане включила «поддержку революционного движения в соседних с Туркестаном странах». В первую очередь речь шла, конечно, об Индии, о движениях антианглийских: антианглийские ноты особенно характерны для всей вообще внешней политики советской власти тех лет. Именно по этим соображениям в политике туркестанских представителей центральной власти одно время звучали ноты симпатии к пан-тюркистскому и даже панисламистскому движениям, ветер которых Советы стремились забрать в свои паруса, направив его исключительно против Британской империи.

Дело было не только в том, что пантюркистские идеи тогда открыто проповедывалн некоторые из мусульманских министров, занимавших важные посты в краевом правительстве. Еще более важной была общая установка политики, которую проводила Турккомиссия ВЦИК, ставшая с ноября 1919 г. высшим органом власти в Туркестане. Эта политика была такова, что местное население вначале ее воспринимало, как политику, направленную против русских. Д. Фурманов, глава Политуправления Туркфронта первых месяцев после ликвидации «оренбургской пробки», был, несомненно, наблюдательным человеком и в своем дневнике, в записях для себя, старался откровенно резюмировать свои впечатления. В марте 1920 г. он проехал на лошадях из Ташкента в Верный (ныне Алма-Ата) и записывал в пути.

«Декреты центральной власти (хотя бы о земле) здесь в кишлаке преломляются таким образом, что теперь вся и все принадлежат мусульманам, что у власти стоят и должны стоять только мусульмане, а пришельцы должны восвояси выбираться… Надо оказать, — прибавляет Фурманов, — что некоторые мусульмане-коммунисты… в душе с этим уродливым толкованием совершенно согласны» [129] .

Своей высшей точки эта игра с пантюркистами достигла в соглашении, которое Ленин заключил с Энвер-пашою, вождем крайнего, наиболее агрессивного крыла турецких шовинистов, придерживавшихся во время первой мировой войны пронемецкой и антианглийской ориентации. Осенью 1920 г. в Баку был созван съезд народов Востока, который был попыткою Коминтерна возглавить движение народов Востока против британского империализма. Об этом открыто заявил на конгрессе Зиновьев, и весь конгресс вообще прошел под лозунгами священной войны против Великобритании. Энвер играл на нем большую роль, а после конгресса Ленин заключил с ним секретное соглашение, в силу которого Энвер взялся, объединив под пантюркистскими лозунгами всех туркестанских басмачей, увести их в поход в Индию [130] . Эти авантюристические планы рухнули, и притом скорее, чем можно было ожидать.

В Туркестане, куда Энвер прибыл осенью 1921 г., его приняли восторженно, но его настроения к этому времени были далекими от желания платить по векселям, которые он выдавал в Москве. Призывы к священной войне, правда, прозвучали, но это были не призывы уйти в Индию для газавата против англичан. Вместо этого Энвер сам перешел в лагерь басмачей и попытался возглавить их для священной войны, но уже против большевиков.

Правда, и на этом пути Энвер не имел успеха, как не имел он прочного успеха почти на всех извилинах своей путаной жизни. Вскоре он погиб, зарубленный в схватке с отрядом войск особого назначения, того самого типа, «политработником» в которых начинал свою карьеру Маленков. Труп Энвера был зарыт неопознанным где-то на обочине одной из глухих дорог Восточной Бухары, и только позднее, по его часам, которые подобрал один из участников той схватки, стало известным, чья именно голова была тогда снесена лихим ударом безвестного «чоновца» [131] .

Авантюра Энвера спутала много карт в и без того запутанной игре большевиков. Басмаческое движение, по существу никогда не прекращавшееся, вспыхнуло с новой силой и захватило почти весь край. Советская власть держалась лишь в городах — вся деревня (кишлаки) ее не признавала, ее декретов не выполняла, ее распоряжениям не подчинялась. Там хозяйничали басмачи, разрозненные отряды которых действовали каждый на свой риск и страх. Власти из одной крайности бросались в другую. Беспартийные конференции, на которых коммунисты играли в братание с муллами, перемежались с публичными расстрелами на базарах взятых в плен басмачей и их родственников, объявленных заложниками. Без устали работали карательные органы. Срочно подвезли с польских границ «буденовцев», которые огнем и мечом «прочесывали» неспокойные районы. Всеми операциями руководило командование Туркфронта и его испытанное политуправление.

Результаты не замедлили сказаться: ударил голод — страшный, унесший миллионы человеческих жизней. Ряд районов опустел. Но советская власть удержалась, из года в год показывая все большую настойчивость, все большую цепкость, и все глубже спускала в народные низы корни своего аппарата власти и подавления. Верхушка правящей партии эти результаты рассматривала как доказательство правильности поставленного диагноза и возможности «постепенного вовлечения» края в общее русло советского развития.