Чтение онлайн

В принципе, обычай человеческих жертвоприношений у восточных славян отобрали еще 11 веков назад. Но он теплится в наших сердцах. Или, если угодно, — в душах.

Иван Васильевич Грозный имел глубокую, незамутненную тягу к жертвоприношению. Он лелеял ее инстинктивно, не задумываясь. Она то подавлялась в нем усилиями богомольцев и моралистов, то вспыхивала вновь. Сейчас как раз настал момент воспламенения. Иван с утра до вечера дрожал неуемной дрожью, скорбный вопль сидел в нем, рвался наружу в память о незабвенной супруге, а еще более – в страхе за собственную бренность.

Лекарство от этой напасти Ивану было известно давно. Стоило казнить кого-нибудь, и прямо у Лобного места в царя вливался мощный поток энергии, будто душа казнимого перетекала в его тело, а не копошилась еще три дня среди останков.

Утром в воскресенье 11 августа 1560 года Иван испытал тяжкий приступ некроэнергетической зависимости. Его просто ломало в желании казнить. Хорошо, что казнь уже была назначена, оставалось только дотерпеть.

Грозный вызвал Федьку Смирного, разузнал подробнее о Марии Магдалине. Многозначительно хмыкнул на словах о проклятии рода Кошкиных. Пожалел, что ведьма – зачумленная, и как следует потрогать ее нельзя. Но все равно собрался, оделся в монашеское платье, двинул под охраной Сомова и Истомина на Болото.

Палача из московских городовых сыскать не удалось, поэтому казнь разыгрывал Егор. Филимонов выдал ему бездвижное тело, фактически труп. Голова Магдалины болталась в разные стороны, билась о доски чумной телеги. С телеги на помост ее поднимали волоком, к плахе подтащили за обгорелые руки, она даже не дернулась. Можно было подумать, что ее накануне придушили.

Народ вокруг помоста образовал куда более просторный круг, чем на казни Тучкова. Предмета для спора тоже не нашлось – многие знали бывшую красавицу в лицо, и теперь вздыхали в сожалении.

Грозный подозвал Филимонова и спросил, чего она такая неживая?

— С вечера валялась в жару, едва поднимали на пытку. Толком ничего не сказала, к утру впала в беспамятство. Теперь вот, — вовсе дохлая.

Магдалину уложили на плаху, Егор брезгливо дотянулся до ее шеи старым топором на удлиненной ручке, голову подцепил крюком, не дал упасть в публику.

Грозный посмотрел-посмотрел на это безобразие и вернулся в Кремль без удовлетворения. По пути спросил Филимонова, кто прикасался к ведьме.

— Никто, государь, кроме Егора и Ваньки Глухова.

— Вели сидеть в гриднице. Я им службу пожалую.

Филимонов понял, что Егор и Глухов отправляются подальше от чумного греха.

После постного обеда Грозный хотел потребовать новой казни, но тут заявился Смирной. Доложил, что масляный яд действует сложно и испытывать его нужно на смертниках. Федя по наивности как бы не понимал, что таковым смертником легко может сделаться сам. Не подумал Смирной и о других людях. Вот уж, действительно, молодость!

Царь обрадовался новой затее, пожелал лично наблюдать за опытом.

В этот раз крайним оказался ближний человек казненного Тучкова, ловчий Шубин, — он был невысок, сухощав, по возрасту тоже подходил. У Смирного оставалось сомнение, одинаково ли действуют яды на мужчин и женщин, но он его утаил.

Шубина привезли из Воровских ям, приодели, подкормили, поселили в маленькой горенке отдельно стоящей избушки. Здесь все было оборудовано для удобства наблюдения. Федор еще раньше обшарил спальню царицы, пролез со свечой по углам и вдоль окон, обнаружил заткнутые от сквозняков щели и наглухо заколоченные оконные рамы. Такую же газовую камеру устроили Шубину.

Ловчий после кормежки стал интересоваться, как его намерены казнить – с пыткой или без пытки?

— Без пытки, — заверил Филимонов, а Федя пояснил, что достойной казни Шубину не придумано, придумается ли, неизвестно, а держать его велено при Боге.

— Это как?

— Ну, как добрых людей содержат, отвык что ли? Иконку тебе повесим, лампадку, святцы поминальные дадим. Можешь в них Михайлу Василича своего вписать, — не возбраняется. Митрополит печется о спасении твоей души. За молитвенным усердием будем наблюдать во-он через то оконце, — не обессудь. Ну, давай. Живи, радуйся.

И как было Шубину не радоваться, когда ему вдруг понесли царские блюда? Перепела, журавли не сходили со стола, и даже лебедь недоеденный как-то залетел!

Только что-то еда у Шубина не заладилась. Он был малый на живот крепкий. Выпивать любил до тла. А тут стало его рвать, душить. Ночью серые черти из-под пола полезли. Стал Гаврила усерднее молиться на ночь, — прихватило еще хуже! Начались цветные видения. Будто раскрывается крыша избушки, а стены превращаются в стекло, и видно через них, что Москвы больше нет – руины да пепелище. Зато в небе возник белый город Иерусалим. Туда ведет тонкая, полупрозрачная лестница из такого же материала, что и стены избы. И можно по этой лестнице спокойно подниматься, охрана не возбраняет. Напротив, все Шубина подталкивают к лестнице, а он сомневается, не грех ли покидать темницу? Побег отягчает наказание.

Тут входит бородатый дядька и говорит: «Ты, Шубин у меня совсем дурак. Какая ж это темница? Это теперь светлица! Видишь золотой кружок на небе. Это Великое Солнце, оно любые стены просвещает!».

Шубин удивляется, а мужик продолжает, что пришел по другому делу. Донесли ему, что раб Гаврила Шубин страдает одышкой и несварением, а это очень тревожно!

Шубин отводит глаза от Великого Солнца, привыкает к обычному свету и видит у мужика на кафтане медную табличку с червленой надписью: «И.В. Рюриков-Грозный. Царь. Прощен».

«Ух ты! – думает Шубин, если уж царь прощен, так и меня простить могут?!». И точно! Царь ласково говорит, что хотел было Гаврилу казнить медленным несварением в кипящем лампадном масле, но теперь передумал. Сверху поступила заявка на ответственную службу. Нужно, чтобы кто-нибудь от России занял должность небесного ловчего. Там все норовят летать, но летают не по правилам, а от этого — столкновения, членовредительство, грех. Так что, выбирай, Гаврила, — как тебе удобней на Небо отправиться – по хрустальной лестнице или через лампадное масло?».

При словах о масле Гаврилу рвет прямо на медную табличку, и он тянется к лестнице. Царь его подсаживает на нижнюю ступеньку, шепчет на прощанье: «Ты смотри, сукин сын, больше на царей не умышляй! На Небе тоже цари водятся. И царица есть. Не осрами!». Мужик начинает всхлипывать, рыдать, и Шубин торопливо перебирает лестничные перекладины, удаляясь от греха...

Утром Шубин пожаловался на видения страже. Ванька Глухов и Егор, отбывающие при Шубине чумной карантин, сказали, что это от непривычки к молитве: нельзя, брат, от Божьей благодати отвыкать!