Чтение онлайн

Я почувствовал, что голова ее отяжелела.

...Мы долго сидели молча. За окном дождь усилил­ся. Майор Славин, не выпуская изо рта папиросу, часто и глубоко затягивался. На столе лежала фотография

Марины, лейтенант Катаев повернул ее тыльной сторо­ной, и мы различили мелкий почерк: «Сегодня 24 сен­тября. Неужто все кончено?..» Мы переглянулись: се­годня же ведь двадцать четвертое!

— Вы простите нас, Николай Семенович... — начал было Катаев, но Славин оборвал его.

— Оставьте свою вежливость, товарищи. Сочувствие иногда бывает неуместно, да, оскорбительно неумест­но, — не глядя на нас, проговорил он. — А относитель­но того, правильно ли я поступил и всегда ли на заре поют соловьи, — рассудите сами. Думаю, вы найдете теперь общий язык.

*******

От майора я возвращался поздно в глубокой задум­чивости. Если я хотел бы походить на кого, то на та­кого человека, как майор Славин. В состоянии ли он после всего полюбить когда-нибудь? — спросил я себя и тут же ответил. — Такой человек не может не полю­бить, и если уж полюбит, то непременно сделает жизнь любимого человека песней, как говорит он. Да, он сде­лает. И в этом, пожалуй, главное... Сделать песней жизнь другого.

ПРЕРВАННАЯ ПЕСНЯ

Утро. Пограничное местечко Рось подернуто дымкой тумана; сонные деревья и островерхие, крытые черепицей дома — все кажется каким-то сказочным, созданным для глубокой людской радости. И дорога, подернутая густым маревом, дымится: дышит в пред­утренней сладкой дремоте земля. Солнце еще за гори­зонтом, и люди еще спят. Бодрствует лишь мой друг, двадцатилетний лейтенант Алеша Гаршин. И мне он не дает покоя. У него, правда, есть на то причины. Но мы в душе капельку всегда эгоисты, когда речь заходит о чужом счастье. Алеша мне твердит, что он счастлив. Твердит об этом уже не один час. Я давно хочу спать, но слушаю, радуюсь его счастью, а про себя думаю, что он наивен, что он еще не совсем мужчина, что нель­зя так безрассудно пьянеть от цветка, если он даже самый красивый на всем белом свете; и тут же смеюсь над собою: окажись я на месте Алеши, я бы, пожалуй, превзошел его.

— Послушай, тебе никогда не хотелось писать сти­хи? — обращается он ко мне. Глаза его горят, лицо вдохновенно, весь он искренен и чист. — А вот меня сейчас захлестывают стихи. Я где-то читал или слы­шал, что настоящий поэт тот, кто не может не писать. Я сегодня не могу не сочинять стихи. Значит, я и в са­мом деле поэт. Хорошо! Ей-богу, хорошо! — Он чему-то рассмеялся, счастливый и радостный.

Алеша — поэт? Мне было смешно и почему-то не­много грустно. Может, я завидовал ему, не знаю. Но Алешу я не мог представить себе поэтом.

— Дальние дали доступны тому, кто может, кто смеет говорить с людьми стихами, — продолжает он. — И ты знаешь, сегодня я завидую Байрону, Пушкину, Сергею Есенину... Только поднявшись до их высот, мо­жно сметь заговорить с людьми стихами.

В чем-то Гаршин был прав, тем более, что я знал— предмет, о котором он хотел говорить стихами, был достоин истинного вдохновения.

Вчера, в субботний вечер, мы пришли еще в дыша­щий весною парк, радуясь, что свободны от служебных дел, что у нас море свободного времени; субботний ве­чер и завтра — целое воскресенье; от одного только этого дышалось легко. В парке было полно народа, празднично одетого, добродушного и веселого. На танц­площадке — молодежь. Нас с Алешей вскоре подхва­тил вихрь вальса. Радовала музыка, радовали юные ли­ца девушек, радовались мы сами себе. И все произошло неожиданно. Этого не заметил ни я, ни Алеша. Только спустя не то час, не то два, а может, целую вечность, для нас стало неопровержимо ясно — Алеша влюб­лен. Влюблен по-настоящему, влюблен первый раз в жизни. Я немного ревновал, потому что маленькая, неповторимая в своей прелести юная Ядвига и мне бы­ла небезразлична. Я не мог пройти мимо и не взгля­нуть на нее. В ней гармонично сочетались безобидная, веселая и милая непринужденность с природной деви­чьей застенчивостью и грустью. Ни у кого не было та­кой дивной улыбки, таких лучистых черных глаз. И быть может, если бы это был не мой друг, если бы ее взгляды так красноречиво не были обращены к нему, то я бы, а не Алеша, говорил о стихах и не скрывал бы, что сердце мое бьется учащенно.

Мы провожали Ядвигу вместе. Но у ее дома лей­тенант Гаршин, вдруг повзрослевший и преобразивший­ся, не попросил, а почти приказал мне оставить его и Ядвигу на минуту-две одних. Я вскипел, под ногами у меня внезапно словно вспыхнула огнем земля. Но Ядвига не возразила Алеше. И я оставил их. Хотел тут же бежать в казарму, но не сделал этого лишь потому, что решил высказать Алеше резкие слова: «Друзья так не поступают...»

Я прождал долго. Кипел и успел перекипеть. Во мне родилось мужество понять Алешу, даже быть к нему снисходительным. Я терпеливо ждал. И вот он около меня. Неузнаваемый, новый. В нем точно поселилось само счастье, и он был выражением его.

— Я прожил двадцать лет, — сказал он. — А по-настоящему узнал, что живу, только сегодня. Открыл жизнь, как неведомую планету. Ты даже не представ­ляешь, что это значит...

Мы шли улицей пустынного городка. Курилась зем­ля. Где-то за горизонтом в первых, еще робких лучах утра рождался день. Я знал — Алеша назначил встречу с Ядвигой на утро. Они оба уже не могли ждать вечера.

Но в то раннее воскресное утро встреча не состоя­лась. Тишину расколол гром войны. Местечко Рось под­верглось обстрелу в первые ее минуты. И одной из первых жертв был Алеша.

— Кто посмел оборвать жизнь? — спросил он, когда я склонился над ним. И угас...

Вокруг стоял дым, удушливый и едкий. Из-за него в тот день так и не показалось солнце.

Метель

I

Эту историю он вспомнил с болью и мне рассказал скорее всего в назидание. Андрея Щербатова я всегда считал образцовым человеком, уважал его и не­редко поверял ему свои душевные секреты. С немень­шим, пожалуй, расположением относился и он ко мне. Вообще он был чуток к людям, добр. Его трезвая рас­судительность, выдержанность, чувство такта могли слу­жить примером для многих. Высокий, стройный, с тем­ными, уже посеребренными волосами, он тщательно следил за своей внешностью, одевался со вкусом. Не­сколько лет назад Щербатов женился и теперь растил сына и дочку. Жил он в достатке, был доволен работой и преуспевал в ней.

Казалось, ничего большего ему и не оставалось желать.

— Не делай глупостей, — сказал он мне, когда я по­ведал ему о своем житье-бытье.

Валил снег. В комнате было тихо. Мы отошли от окна и уселись на диване.

— Советуя, люди обычно всё меряют на свой ар­шин, — возразил я Андрею. Он не стал спорить. Но я заметил — это ему не понравилось, он сразу потускнел, окинул меня каким-то отчужденным взглядом.

— Будь разумным, говорю еще раз, — повторил он немного погодя. — Вот здесь, — он положил руку на сердце, — у меня и сейчас не зажило. А прошло столько времени...

Было это вот как.

...Поднимая колючие вихри, выла и бушевала метель, кругом властвовала ночь. Лошади сбились с пути, вязли в снегу. Ехать дальше было нельзя. Слезы перестали течь: выплакалась, хотелось спать. Она выронила вож­жи, отчужденно думая о том, как глупо и неожиданно может прийти конец всему. Рядом, в санях, покрытый шубой, запорошенный снегом, лежал раненый, лежал неподвижно, без каких-либо признаков жизни. Страх, испытываемый ею вначале, исчез. Она не чувствовала больше холода. Вой ветра убаюкивал, навевая воспоминания. Она видела мать, брата, чем-то оживленных, смеющихся подруг, видела Андрея Щербатова, кружи­лась с ним в танце среди множества студентов в ярко освещенном актовом зале института. Мелькало ее белое платье, русые волосы рассыпаны кольцами по плечам, в карих с продолговатым разрезом глазах искрилась радость. Полуобнаженная рука лежит на плече у Анд­рея, другая — в его руке. За ней с завистью следят по­други. Кто-то громко заметил: «Андрей ее не стоит». Но она ощущает его тепло, близко видит мужественное сча­стливое лицо, смотрит ему в глаза, шепчет:

— Для моего счастья много не надо. Только выйти замуж... за тебя!

Звали ее Наташей. Полгода назад, в дни боев на Волге, она закончила медицинский институт и попала на фронт, в разрушенный, горящий город. За короткое время через ее руки успели пройти тысячи раненых — беспомощных, порою до безобразия изувеченных людей. Саратов, где она встретила и полюбила Андрея Щер­батова, представлялся теперь далеким островком сча­стья. Андрей уехал с воинской частью на запад. Пришли тревожные сны, тяжелые раздумья — от Андрея долго не было известий. Неожиданно все опостылело, она небрежнее стала относиться к себе, до изнурения отда­валась той службе, которую так неожиданно взвалила на нее жизнь. И вдруг — пачка писем. Мир просветлел и раздвинулся, на миг забылась, исчезла война... Андрей писал из госпиталя. Тяжело или легко он был ранен — она не думала: ее захлестнула радость — он жив.