Чтение онлайн

— Дедушка, вдруг спросила задумчиво Мари­ца, — а вы любили когда-нибудь?

Оника мгновенно сник. На плечи навалилась тяжесть.

— Ты, поди, книжки про любовь читаешь. Там луч­ше все рассказано. — И замолчал.

Марица заметила перемену в Онике, забеспокоилась:

— Может, я сказала что не так?

Старик не ответил. В груди у него что-то растопи­лось, туда, в затхлость, точно ворвался свежий ветер; будто начало оттаивать. Перед ним стояли красивые, большие, черные, как смоль, глаза Марицы. И губы у нее, как спелая вишня. И прическа не такая, как в его время женщины носили: под мальчишку острижена, во­лосы слегка растрепаны и в беспорядке. Но Марицу это только красит необыкновенно. И сережка в ухе золотая блестит. Неудобно Онике все время неотрывно смотреть на Марицу, но глаз оторвать не может. Он видит ее профиль. Нос, лоб, слегка припухшие губы — все будто выточено и нарисовано. И дугою черная бровь изогнута. Не встречал Оника красивее девушки в жизни! Открове­нием она для него явилась. Не раз он, бывало, видел в селе эту голенастую, в ситцевом платьице, чумазую дев­чушку и проходил мимо, не замечая ее. А сегодня она будто самой красотой обернулась: из гнезда не птенцом выпорхнула, а белой как снег голубкой. Глядит на нее

Оника и забыл, что ему уже не двадцать лет. Недосуг о годах думать: что-то другое, непонятное самому грудь полнит. Каким-то другим — веселым и сильным, именно другим, хочется ему стать. Марица спросила о прошлом. Не в нем его жизнь; и как бы это так сделать, чтобы объяснить ей понятно и правильно, что сегодня у него самая красивая и что ни на есть настоящая жизнь на­ступила, что он не хочет оглядываться: там, позади — ночь. Здесь же, рядом с Марицей, он точно в вешнем саду, только еще лучше ему отчего-то. И он догадывает­ся отчего, но боится признаться самому себе в этом.

— А ты, Марица, кого-нибудь уже любила? — осто­рожно спросил Оника. И почувствовал, как сильно за­стучало сердце, перехватило дух.

— Еще нет, — просто сказала девушка. — А вот за­крою глаза и чудится: где-то рядом стоит моя большая любовь. Стоит и смотрит на меня тот, кого я сильно­сильно полюблю.

У Марицы от волнения на щеках проступил румянец. Оника видит это и сам разволновался. Словно весенним ветром обдало его, он расправил плечи и набрал полные легкие воздуха, набрал и не почувствовал никакой боли в боку и не закашлялся. Обрадовался.

— А ну, давай я буду править, — сказал Оника и взял вожжи у Марицы. Достал из-под сиденья кнут. По-молодецки взмахнул им. Лошадь, почуяв твердую руку, с шага перешла на рысь. — Вишь оно, что значит, когда вожжи в настоящих мужчинских руках оказываются. — Улыбнулся Оника щедро, от всего сердца.

Марица ответила улыбкой и кивнула головой.

— А мне можно к тебе в библиотеку приходить, книжки брать?

— Ой, я вам выберу самые лучшие.

— Обязательно приду.

Добрались они до села к вечеру. Возле своих ворот Оника слез с подводы, попрощался за руку с Марицей и вошел в дом. Будто со свадьбы вернулся. Сноха встре­тила упреками: пропал он из дома, как в речке утонул. Но тотчас заметив, что старик, как куст сирени, расцвел, на лице его и тени хвори не видно, смягчилась:

— Где это вы, тата, пропадали?

— Там меня уже нет, дочка, — ответил Оника и рас­смеялся. — Вот, гляди, очки какие себе добыл. Это чтоб

вас, молодых да красивых, лучше видеть. Жизнь тогда интереснее идет. — Оника передал снохе очки. — Хорошие?

— Вы, как малое дитя...

Сноха не узнавала старика. Не узнала она его и за столом, когда подала ужин. За троих ел Оника и все приговаривал:

— Давно ты так не кашеварила, дочка.

Ночью из-за перегородки Оника слышал, как сноха тревожно шептала его сыну: «С отцом неладно. Доктору показать надо. Не горячка ли какая прилипла к нему. Только вчера ноги едва волочил. А сегодня, погляди, расцвел, помолодел». Оника про себя радовался и ду­мал: «Снохе тоже бы надо очки приобрести, чтоб солнце у него в груди могла разглядеть. Ишь, выдумала, доктора... Когда нужен был доктор, когда в каждом ребре по колу торчало, тогда она о докторе меньше всего думала. Баба, что сова, плесни ей лучами солнца в глаза, сразу слепнет».

Утром Оника поднялся спозаранок. Забот был полон рот, места себе не находил. Сына попросил, чтоб под­стриг его маленько, усы в порядок привел. Сноху заста­вил выгладить ему белую рубашку. Достал из сундука костюм, который швырнул когда-то в самый дальний угол. А теперь он пришелся кстати; позарез хотелось сегодня выглядеть человеком, в колчане которого еще не иссякли стрелы и который знает толк в одежде. Начи­стил свои башмаки, заглянул в них, как в зеркало, и подумал вслух: «Добротный товар стали делать».

— Что это вы, тата, как на свадьбу рядитесь? — спросила сноха.

Онике будто оплеуху дали. Рассердился он на эту неумную женщину: и чего она по пятам за ним ходит, подглядывает да выспрашивает.

— Ты знаешь, дочка, что я тебе скажу. — В сердцах повернулся к ней Оника. — Как-то на заборе было напи­сано — «дурак». Умный человек прошел, не заметил, А дурак шел, увидел и шум на всю улицу поднял, людей собрал, в грудки бил себя, жаловался: что это такое — свет грязный стал, пройти по улице спокойно невозмож­но. Оно и тебе, дочка, впору людей сзывать!

— А ну вас, и спросить нельзя!

Оника в тот день едва дождался вечера. И солнце что-то долго не садилось, и стадо в село не возвраща­лось, и не слышно было, чтоб девчата вернулись с поля, хотя жизнь шла тем же шагом, что и вчера, и месяц на­зад, и не думала сбавлять скорость. Это Оника, видно, сам стал по-молодому нетерпеливым: жизнь за ним не поспевала. Но едва вечер разлил свое теплое, как пар­ное молоко, половодье и в окнах и в небе зажглись огни, Оника уже был готов. Блестели на нем туфли, на­чищена была шляпа, снегом январским белела из-под модного дорогого пиджака рубашка с отложным ворот­ником. Плечи раздвинулись, и спина ровнее стала, и сердце Оника слышал свое, налитое до краев каким-то терпким, как вино, соком. Шел Оника по улице, глядя сквозь стекла очков на белые дома и заборы. Встречные снимали перед ним шляпы, если это были мужчины; жен­щины — у тех язык до любопытства всегда липкий:

— Куда это вы, дедушка?

— На кудыкину гору, — сердился Оника. Но тем, в ком он различал доверие и чуял, что его поймут пра­вильно, отвечал с охотой:

— Дом культуры поглядеть решил. Да и в библиоте­ку надобность заглянуть есть.

Ему было приятно, когда за спиной раздавался одоб­рительный говорок: «Онике и старость не в старость».

Возле Дома культуры толпилась нарядная молодежь. Еще издали Оника увидел веселую толпу и заторопился. Дом культуры стоял посреди села, на открытом месте, высокий и белый. Окна его — от крыши до пола — за­литы светом. На площади перед Домом культуры стай­ка парней и девчат отплясывала жок. Гудел барабан, пела скрипка, заливался кларнет. Едва Оника прибли­зился, как его сразу окружили не занятые в ганце. Ста­рик сам не заметил, как оказался в центре внимания. Гостеприимной щедрости молодежи не занимать. Она не делит в праздники людей на старых и молодых — все ей равны; первый тот, кто мудрее, кто может померяться по ловкости с другим, кто может живее всех на лице вызвать улыбку и доставить радость. Половодьем хлы­нули шутки, смех. Девчата и хлопцы с появлением Оники развеселились. И Оника забыл среди них, что у него за плечами долгая-долгая жизнь.

— Дедушка, может и вы на жок? — предложил кто-то.

— Погляжу что к чему. А потом, может, и тряхну...

 Оника повернулся к танцующим. Огненно и лихо бы­ло в их кругу. Удары и ритм барабана бодрили кровь. Что яркие звезды, горели лица девушек, переливалось драгоценной россыпью при свете фонарей монисто. Не мог оторвать зачарованного взгляда старик, сам стал притоптывать ногою. Еще минута, и он встанет рядом со стройными, как тополь, юношами, ловя лукавый взгляд молодых красавиц. И вдруг Оника увидел Мари­цу. Яркая, как солнце, стройнее и лучше всех, хмелем блестят ее глаза, рот приоткрыт в улыбке, и земля под ней каруселью плывет.

— Давай, давай, Марица! Всем им покажи, какой ты золотой орешек, — зажегся Оника, чувствуя, что глаза застилают слезы радости.

— Давай... — И старик не договорил. Улыбка в мгно­вение сошла с лица: «Что это возле нее выкаблучивает­ся этот верзила?» — Оника стал гадать, кто бы мог быть этот высокий парень, что танцевал с Марицей. Где он его видел? И вспомнил — это Андриеш, сын вдовы На-талицы. Не понравился Андриеш старику, хотя спроси его еще только вчера, кто самый лучший парень на се­ле, он назвал бы сына Наталицы.