Чтение онлайн

— Вы предлагаете мелкую авантюру! — закричал Санин, сжал кулаки, почти вплотную подступил к Метелину, дрожа и зеленея. Никто его не видел таким.

— Назовите это, как вам будет угодно. Но сейчас все средства хороши, — возразил Метелин.

— Мальчишка!.. Вы свободны, старший лейтенант. Идите!

А вечером Санин пришел в бункер разведчиков. Ме­телин сидел у дальней стены в накинутой на плечи фу­файке, задумчивый, неподвижный. Санин отыскал его взглядом, сказал:

— Надо, сын мой. Надо!

Выдалась редкой красоты ночь. Месяцем высвечено небо, облита серебром безветренная снежная пустыня. Мороз лют и крепок, воздух прозрачен. Кругом, как на убранном корте, — рассыпь и собирай иголки: видно на километры; шаром покати — пусто и тихо. И только высокие звезды живут, перемигиваются. Все давно уже было готово. Между мотками колючей проволоки, ро­гатин и мин рота, закутанная в маскхалаты, доползла к намеченному рубежу. В Москве куранты пробили два часа. В теплых избах видят сон. Передовая тоже спит. Перемигиваются в небе звезды. Неужели и там, на этих высоких планетах, сейчас кто-то так же крадется не­слышной поступью по снегу?.. И вдруг линию окопов разбудили выстрелы и взрывы. Как отбойные молотки, застучали пулеметы. Взламывают мостовую, рушат грунт. Как в пустой бочке, взорвались граната, вторая, третья... стелется черный дым. Никто ничего не поймет.

Немцы разбужены по тревоге. Ощетинились. Но это не у них. Это что-то у русских!.. И вдруг... Они мало еще верят этому. Отстреливаясь, к ним пробиваются семь солдат, бегут. Падают, опять бегут. Огонь по ним, как ливень. Двое скошены. Срезан, как колос, еще один. Уцелевшие взяты под перекрестный трассирующий огонь пулеметов.

Немцы открывают бешеную стрельбу по окопам рус­ских. Хлопают и рвутся мины.

— Вир волен ин дойчланд геен. Шнель! Шнель!

Вир волен! — кричит не своим голосом Метелин.

За спиной грохот, стон, вой, пальба.

— Бросайте оружие! Оружие долой! — летит из ре­продуктора навстречу по-русски из немецких окопов.

— Оружие долой!

Метелин рывком сбрасывает с груди автомат, вскидывает руки вверх, ускоряет бег. Примеру его следуют остальные.

— Шнель! Шнель! — повторяет он, захлебываясь.

Но едва вскочив на бруствер, рвет из-за плеча второй

автомат. Иванов швыряет гранату. Третий, четвертый, пятый вступили в бой. Опять никто ничего не поймет. Как из снега, белым привидением поднялась в маскха­латах рота. Немцы видят, что это ловушка. Страх горя­чей лавой ползет в окопы. Крики. Стон. Выстрелы. Ме­телин льет свинцовую струю из автомата в самую гущу. Справа и слева от себя слышит нарастающее перекат­ное «Ура-а-а»... Полк ожил. Глаза стараются ничего не пропустить. В десяти метрах бьет из амбразуры по наступающим пулемет. И тут, почти в упор, Метелин не успел отшатнуться, в него из пистолета выстрелил дол­говязый с перекошенным лицом немец. В ответ Метелин прошил врага очередью и выронил автомат, схватился за грудь. Земля опрокинулась. Но он цепко держался на ногах. В стороне стучал пулемет. Из черной пасти земли вырывается слепящий огонь. Метелин чувствует, что сей­час сойдет с ума, если пулемет не замолчит. Выпрямил­ся. Его старается загородить собою Иванов, оттеснить от немцев. Опять стучит пулемет. Не человек, титаниче­ская сила двинулась к амбразуре. Шаг. Еще один... Три... Пять... Семь....

Метелин оглянулся. На мгновение там, позади, стих­ло перекатное «ура».

— Богатыри, — проговорил он и бросился в черную пасть ночи...

Утром Никольское было очищено. Бои гремели дале­ко впереди.

Жизнь! Удивительная, большая жизнь у тебя, чело­век. Во имя славы и гордости земли, во имя бессмертия людей, всего живущего ты, человек, идешь, непреклонен и строг, в любую дорогу. Стужа ли, пурга, зной обжигают тебе лицо, ты остаешься верен себе, потому что знаешь— ты идешь во имя жизни... Другие назовут это долгом и честью, а ты назвал это своей судьбой. И она завидна будет живущим и тем, кто придет вместо тебя через тысячу лет. И тогда, как сегодня, у перекрестья дорог, на возвышенности, в километре от Никольского, в без­молвии на минуту замрет прохожий. Здесь стоит памят­ник с высеченным на обелиске барельефом. Надпись, выбитая на меди, гласит: «Александр Метелин». Он не ушел. Есть сила, которая хранит людей, передавая из века в век их поступь, — любовь. Рядом с памятником поднялись до самой выси неба два тополя. Чья-то забот­ливая рука выстрогала здесь скамью, обнесла памятник чугунной оградой. У подножия посажен куст ярких кро­ваво-красных роз. Каждую осень сюда уже много лет подряд приезжает молодая женщина. Она, как всегда, точна. Осенью день его рождения. Ярче убранство при­роды, прозрачнее неоглядные дали, как натянутая тети­ва, неуловимо нежно звенит воздух. А прошлым летом она, праздничная и яркая, побывала здесь со своим трехлетним сыном. У мальчика светлые волосы и синие глаза. Она привела к его изголовью жизнь и была уве­рена, что он слышит ее, не может не слышать, потому что в ней стучало его сердце.

БЕНДЕРОВСКАЯ БЫЛЬ

1

У разных людей — разные судьбы, и он посвятил все­го себя тому, чтобы сделать эти судьбы схожими в лучшем: все люди имеют право на счастье.

С этой мыслью он вышел в жизнь. И жизнь, точно мстя ему за то, что он дерзнул помериться с нею сила­ми, рано лишила его юности, отняла молодые радости и взвалила на его плечи непомерную тяжесть. И вот теперь, очутившись в тесном каменном мешке, он отчуж­денно подумал, долго ли сможет еще держаться. Он уже не человек. Ком израненных нервов. Тело в саднящих ранах, в лохмотьях обожженной кожи, запястья растер­ты ржавой цепью. Мгновение — и тоненький волосок, связывающий его с чем-то несоизмеримо большим, нахо­дящимся там, за каменными стенами, оборвется. Жизнь! Была ли она?

Он прислушался. Оглушительно, как молот, стучала в виски тишина. Напрягая все, что еще осталось в нем от сильного человека, он старался не заплакать. Только бы не заплакать! Казалось, жизнь прошла мимо — он ничего не успел. Слеза, вопреки воле, обжигая, скати­лась по щеке и гулко упала на щербатый цементный пол к босым ногам. Он отчетливо услышал это и вздрогнул. Завтра его уже не будет. На рассвете расстреляют. Ему нет еще и двадцати пяти. Рубят под самый корень, как едва успевшую расцвесть белую вишню.

Каменный мешок, куда втолкнули Павла и, точно капкан, захлопнули за ним тяжелую железную дверь,— высокий, четырехугольный, как узкий стоячий гроб, — давил со всех сторон, не позволял даже пошевелить за­текшими руками; можно было только стоять впритык к шершавым цементным стенам. Когда Павел очутился здесь, в этом тюремном карцере, первые минуты до его сознания не доходило, куда и зачем его втолкнули. Вер­нее, он знал, что происходит, но как-то безучастно отнес­ся ко всему: отупев от физической боли, Павел был рад, что наконец остался один. Ему внезапно стало жалко самого себя. И когда слеза обожгла щеку, когда он явственно услышал гулкий звук ее падения на цемент­ный пол, он встрепенулся, стиснул кулаки, подавляя подступающий к горлу щемящий ком. Нет, нельзя по­зволить заговорить в себе слабому, жалеющему себя человеку! Стоит только расчувствоваться — и всему ко­нец! Этого лишь и хотят его враги. Тело его — сильное и по-человечески слабое — в нем кроется страшная опас­ность. Это через смертные муки его живой плоти они хотят сломить дух. Им он, Павел, нужен пошатнувшийся, обессиленный. Увидеть его в слезах — их желание, не­обузданное, равное скотской страсти.

— Болван! — крикнул на допросе выведенный из себя его упорством палач, молодой, красивый, с тонкими усиками офицер. — Ты моложе меня на полгода, а я стою у вершины благополучия, ты же пресмыкаешься в самом низу. В том виноват ты сам: и у тебя могла быть судьба не хуже моей. Железом не разжалобишь даже добрую душу; смирись, урони слезу, склони непокорную голову — и тебе будет дарована жизнь. Мне жалко тебя.

Павел сверкнул глазами, расправил смуглые плечи, слегка выпятил вперед в рваных ранах грудь и усмех­нулся с холодным равнодушием:

— Я не ищу вашей судьбы. Она унизительна для человека.

Удар по лицу наотмашь сбил его с ног.

И теперь Павел до дрожи в сердце трепетно обра­довался своей слезе. Она скатилась не там, а здесь, и была единственной и самой драгоценной его тайной: она вдруг сказала ему о любящей душе его, о милой чело­веческой слабости. Он был страшно юн, совсем еще мальчик. Юн и счастлив: он обладал смелостью искать, решать, судить... Он прожил неполных двадцать пять лет. Нет, все столетие!

2

По-своему красив, особенно в вечернюю пору, при­ютившийся на правом обрывистом берегу Днестра не­большой южный городок Бендеры. Стражем возвышает­ся над ним древняя турецкая крепость, опоясанная глубоким рвом. Время изъело ее старые стены. На осев­шие башни карабкается буйно разросшаяся лебеда, дерзко выглядывает из некогда грозных бойниц. Ака­ции, липы и клены полонят улицы, укрывают прохладной сенью, сады льют пьянящий аромат зреющих слив и яблок. Но в тот год даже щедрая природа, разметавшая повсюду зелень своих кудрей, не смогла принарядить его: город оскудел, осунулся, как спившийся человек.