Чтение онлайн

— Может быть, и в самом деле разумнее уехать в отпуск? — спросил я.

Она отрицательно качнула головой.

— Нет.

Я видел — ей это сделать было нелегко.

Началось!.. Ожили люди. Даже у Санина разглади­лись морщины, повеселел. Васютники остались за спи­ной. Этого часа ждали каждый день. А когда он пришел, он все же был внезапным. Покатилось, как под гору колесо, время. Версты, рубежи, населенные пункты, до­роги и бездорожье. За лесом мы ворвались в крохотную деревеньку. Она горела, улицы выстилал дым. Жители были угнаны. Ни одного человека. Из горящего дома я спас забытую хозяином немецкую овчарку. Она увяза­лась за мной, и я дал ей кличку Буран...

Полк Санина впереди. Мы, разведчики, впереди пол­ка. Я, кажется, начинаю жалеть, что не воспользовался возможностью отпуска: не рассчитал свои силы, нагруз­ка на Сердце, голову и каждый мускул тела — гигант­ская. Ночью и днем бои. То, что я мог вчера, здоровый и сильный, не мог сегодня без сна, отдыха, покоя. Устаю. Чертовски устаю! Некогда спать, некогда есть, даже го­ворить приходится на ходу; тылы поотстали, «сидим» на сухарях, тушенке и концентратах и скрашиваем это од­нообразие, лишь когда отобьем у немцев их вонючий шнапс и превосходные консервированные компоты. Ни­чего не скажешь, к войне они готовились, походный быт у них отличен и в рационе не только черный кофе! Но фортуна им изменила — нет попутного ветра, не помо­гают ни отчаяние, ни продажные полки подлеца Власова. С омерзением, как жаб, бойцы «своих» колют штыками! Немцы уже бьют тревогу не о Волге; на центральном фронте — дыра! Не сегодня-завтра захлопнется чугун­ной плитой новый котел. Не жалеть живота, солдат, не жалеть наготовленной вдоволь техники, умереть, но ни на шаг назад: за спиной — Германия! Нет, она стала перед лицом и нашим и немцев, и этого уже не изменят никакие бури и штормы. Земля горит, плавится, пьет человеческую кровь. Дороги перестали быть дорогами, превратились в кладбища скарба, машин, танков, пушек, людей. Как нескончаемый частокол вех, ведут эти клад­бища к Германии. За неделю полк Санина с боем про­шел сто километров пути. И хотя мы валимся с ног от бессонницы и усталости, готовы пройти еще тысячу. На­ступление — не оборона: целеустремленным ветер в спину, и пусть не знают отдыха голова и мышцы, зато в сердце радость.

Сегодня третий день, как стоим на месте, точно упер­лись в стену. Крепость кажется неприступной. Немцы засели на доминирующей высоте, судорожно стягивают сюда силы, намереваясь в выгодный момент сделать рывок вперед, если же не удастся — зарыться в землю, прервать наше стремительное наступление.

Санин обеспокоен. Собрал командиров. Мылит голо­вы, разбирает то, что сделано, что предстоит делать, подчеркивает безрассудство, просчеты и показывает, во что все это обходится. Мы молча слушаем и, получив каждый свое, молча удаляемся, чтобы скорее верну­ться к себе в подразделение. Завтра на рассвете опять штурм.

Наспех пишу свои заметки. Разведчики спят впритык друг к другу на полу (бункер отбили у немцев). Я при­мостился в углу возле коптящей гильзы, свет ее падает желтым пятном на листы бумаги. У ног лежит Буран. Пес с человечьей любовью привязался ко мне, идет в огонь и в стужу. У него умные внимательные глаза, буй­волиная сила. Я должник Бурана. Обязан ему своей жизнью. В штыковой атаке он был рядом, немец сшиб меня с ног и занес штык, но Буран опрокинул врага, сомкнул у него на горле свою пасть. Сегодня он что-то невесел. Пытаюсь рассеять его, завести с ним беседу, рассказать ему об Арине.

— Она обязательно полюбит тебя, Буран, если узна­ет, какой ты у меня молодец.

Он взвизгнул. Но безотчетной тревоги в его собачьих глазах не унять. Кажется, слезы сыплются искрами на пол.

— Она красива, — продолжаю я. Но тотчас спохва­тываюсь. — Нет, это не то слово. Она неповторима. Она почти такая же, как все, красивая, строгая, гордая, но единственная. Я долго шел к ней. И рад длинной дороге, счастлив, что дошел... Но тише, Буран. Я слышу ее голос.

Арина: Ты меня жди.

— Слышишь?

Арина: Всегда жди. Верь. Я всегда рядом. Если ты очень захочешь, оглянись, и ты увидишь меня. Только надо очень захотеть.

— Слышишь, Буран, это ее голос?! — Опять спраши­ваю я и невольно оглядываюсь на дверь. Ничего нет этого, что есть вокруг. В проеме высокой стеклянной двери, обтянутая строгим платьем, стоит Арина. Пол перед нею выстлан блестками солнца. Она по-весеннему яркая. Никогда раньше я не знал этой ее стройности, ее открытых плеч и шеи, волос, собранных в модную при­ческу. Воздух чист и прозрачен, за ее спиною выласканное свежестью голубое небо. В ее глазах застыла улыбка.

Арина: Ты захотел. Ты очень захотел, и я пришла. Так будет всегда. Всю жизнь.

— Слышишь, Буран?

Он не сводит с меня умных собачьих глаз. В них тоска и грусть. Я потрепал его по холке. Опять огляды­ваюсь и хочу подняться к Арине навстречу, но она жес­том останавливает меня. И опять все, как было: спящие вповалку люди, дрожащий чадный огонек гильзы, пе­чальные глаза Бурана и сырой непроглядный сумрак подземелья. Перо валится из рук, гнетет усталость, сон давит на голову.

— Оставь, Буран, кому нужны твои слезы, — говорю я и разглядываю его огромные волчьи лапы. Он вытя­нул на них свою ушастую голову. Глаза, как сверла; кажется, они плывут. И вдруг он, перехватив мой взгляд, рванулся с места, лизнул мне шершавым языком щеку и по-волчьи завыл на все подземелье, запрокинув при­открытую пасть.

— Фу! — со злостью крикнул я.

На полу задвигались спящие. С другого конца земли донесся до них волчий раздирающий грудь плач. Буран занял прежнее место. И опять его глаза ловят мои.

— Эх ты, собака, — сказал укоризненно я. — Что же ты не даешь людям покоя?

Он взвизгнул, подполз, прижимаясь к полу, ко мне и стал лизать мои сапоги.

Собачья привязанность. Собачья любовь. У меня пе­реворачивается душа. Гляжу на него и не знаю, отчего мне нынче так тоскливо и грустно.

ОТ АВТОРА

Когда записки Метелина попали ко мне, я не мог не довести их до конца.

Дивизия Громова острым треугольным клином раз­вивала наступление, в его острие, как в буре алмазная твердь, был полк Санина. Преодолев первые трудности, клин довольно легко входил в грунт обороны немцев. И вдруг — натолкнулся на пласт гранита, застопорился. Это рано или поздно, собственно, должно было произой­ти. Но сейчас, когда запал наступления еще не иссяк, когда кровь, разогретая встречным ветром, еще кипела, приостановка наступления означала бы срыв всех ранее намеченных планов. Неуязвимым оказалось село Ни­кольское. Крыльями коршуна раскинулось оно по косо­гору, встало плотиной. Полк Санина уперся, как в ка­менную стену. Предпринимаемые одна за другой атаки не давали желаемых результатов. Как по цепочке, пере­дается беспокойство штабов — батальона, полка, диви­зии, армии, фронта, наконец Ставки. Туда и обратно летят объяснения и приказы. Неприметное прежде имя Санина упоминалось на всех частотах. Полк подкреп­ляли людьми и техникой. Но с той, немецкой, стороны делалось то же самое, плотина цементировалась, взять ее приступом, разрушить с ходу фактически стало не­возможным. Ждать же случайной течи в плотине тоже было немыслимо, хотя последнее было бы для нас са­мым благоприятным. Санин, принимая на себя губитель­ный огонь всех вышестоящих штабов, не сидел сложа руки, но не в его натуре было рисковать жизнью сол­дат, и он вел не штурм, сейчас бесполезный, а тщатель­ное наблюдение с тем, чтобы найти нужную брешь, сде­лать рывок и с наименьшими потерями опрокинуть вра­га. Истекал пятый день, как застопорились колеса наступления. Санин в этих условиях был неугоден. Го­рячие головы считали преступным не отхватить руки, если дался палец; по-своему они были правы: очистить всю территорию, занятую немцами, в три месяца, а не в год, не в два и не в четыре, конечно было бы прият­нее, но у войны есть свои законы, необходимое ей время, чтобы созреть и умереть; разумнее было бы при всех обстоятельствах не впускать врага так далеко в свой дом. Комиссар дивизии Калитин многое сделал, чтобы оградить Санина. Благодаря ему он уцелел на своей должности.

Метелин, докладывая данные разведки, побывал у Санина на командном пункте. Старик был хмур и нелю­безен. Складывалось не все так ладно, как хотел и пред­полагал он.

— Можешь ты понять,—обратился он к Метелину,— что я пекусь не о себе? Может быть, я в тысячу раз лучше понимаю, что значит для страны, для вкалываю­щего впроголодь до семи потов русского мужика и рабочего в тылу это наше наступление! Но легче ли ста­нет тому же мужику, рабочему, стране в целом, если мой полк будет перемолот?

Тут же находились штабные командиры, комиссар полка. Метелин выслушал Санина до конца молча. Но не согласился с ним. Он был того же мнения, что и многие противники Санина: застрять на полпути пре­ступно!

— Ну и что дальше? — едва сдерживался Санин.

— Детали, частности, благоразумие ваше верны. Но сейчас важно целое — наступление приостановлено. Я пришел предложить вам кое-что свое. Данные развед­ки за это.

Санин подавил в себе гнев, сразу почуял за словами Метелина что-то более тревожное для себя, чем все вместе взятые тревоги до этого. Он отдал бы всю, до последней капли крови, свою жизнь за жизнь этого рано повзрослевшего человека. Вот он перед ним — статен и смел. Смел сердцем, душою и мыслями. Сейчас он строг. Что-то выношено, выстрадано им в его груди. Левая бровь намертво изломана, едва приметно вздрагивает уголок сомкнутого рта. Лицо бледное, желтое, измучено бессонницей и усталостью. Сколько же у этого человека сил? В то же время в нем проглядывает что-то чрезвы­чайно юное, не тронутое ни жизнью, ни временем. Пер­вым желанием Санина было, когда он услышал слова «пришел предложить свое», прогнать Метелина, не до­слушав до конца, но момент был упущен. Санин сам не знал определенно, отчего вдруг остро защемило под ложечкой. План Метелина до крайности прост: все под­готовить к броску, одной роте незаметно подойти к са­мой линии немецких окопов и залечь; он, Метелин, с группой из семи бойцов создаст видимость, что хочет перебежать на сторону немцев. Ворвавшись в окопы, завяжет бой; ему придет на помощь находящаяся в относительной близости рота, одновременно придет в движение весь полк. Санин смутно думал о подобной течи в плотине и теперь был потрясен ее отчетливой, обнаженной ясностью. Но он знал и другое — какой ценой за все это может заплатить Метелин.