Чтение онлайн

Внезапно Бендеры всплыли на арену событий миро­вого порядка. Слава о городке, прежде никому не изве­стном, перешагнула границы молдавской земли. Горо­жанам, привыкшим к простору и сонной тишине, вдруг стало неуютно и тесно в своих заштатных Бендерах. По улочкам, переулкам, в скверах, у корчмы, у чадных заку­сочных, на базаре, у еврейских лавчонок—везде появи­лись скопища пьяного разношерстного люда. В воздухе висит разноязычная брань, сквернословие. На каждом углу, повороте — солдатня в мундирах русской, англий­ской, румынской, французской армий.

Сюда из-за Днестра, как мутные ручьи в половодье, стекались разбитые и потрепанные части белогвардейщины, осколки российской и украинской знати, торговый люд, проститутки, всякая кабацкая заваль. В крохотном, вросшем чуть ли не по самые окна в землю вокзальчике, на привокзальной площади, вдоль железнодорожного полотна, на прилегающих улицах кишат люди, громоз­дятся ворохи домашнего скарба, узлов, мешков, ржавого железа, разбитых ящиков, амуниции. Отовсюду разит сивушным духом, тяжелым запахом немытых тел. Город похож на развороченное, изрытое поле. Из-за крепостно­го вала доносятся то разухабистые песни, то беспорядоч­ная стрельба и истошные крики. В крепости размести­лась сигуранца. Холодное подземелье вполне годилось под застенки.

Вершитель власти в Бессарабии помещик Богосу — молодой, статный офицер с крупным мясистым лицом, надвинутым на глаза черепом, до лоска выбритым подбородком — изнемогал от счастья личного преуспеяния. История работала на него. Ом верно служил Румынии, с неистовой неутомимостью прибирал к рукам все, что можно было прибрать, и отправлял за Прут; казнил тех, кто был неугоден ему или выражал недовольство уста­новленным порядком.

Богосу славился как гостеприимный хозяин. В его богатом, обнесенном белым каменным забором особняке, с видом на широкий Днестр, не затихал пир. Крестьяне из окрестных сел под конвоем доставляли возами брын­зу, окорока, яйца, хлеб, вино. Все это, как на жерновах, перемалывалось, уничтожалось, поглощалось прожорли­выми утробами. Пили и ели выбитые из седла большие и малые правители, прыткие политики разной масти и национальности, чванное офицерство. Были здесь мона­хи, попы, были женщины, высокопоставленные и девст­венные в свое время. Недобрая судьба тонкой веревоч­кой связывала всех их. Снедаемые честолюбием, они позировали друг перед другом, швыряли на игорный стол утратившие цену банкноты, закатывали высокопар­ные речи, предрекали судьбы народов и всей планеты в целом. Но обветшалый покров ложной патетики бесси­лен был прикрыть безудержное обжорство и откровен­ный разврат. Худосочный оркестрик из скрипки, бараба­на и рояля, который приволокли сюда из захудалого городского ресторана, до рассвета терзал слух чувствен­ной, отупляющей музыкой. Шла бессовестная и наглая купля-продажа, совершались бесчестные сделки; торго­вали всем: ценностями, женщинами, солдатами, делили земной шар; грозились размозжить череп и потопить в крови родившегося по ту сторону Днестра красного мла­денца. Широко распахнутая дверь особняка, как пасть чудовища, изрыгала зловонный поток злобного смеха, истошного рева, музыки, пьяных выкриков и женского визга.

Богосу праздновал победу. В черном сговоре англи­чане, американцы, французы и румыны залили кровью пламя Октябрьской социалистической революции в Пра­вобережной Молдавии. Бессарабию заволокла черная тень ночи.

3

Он пришел в город, когда догорала вечерняя заря. Улицы заполняло непривычное множество людей, солдат в обнимку с женщинами. Свернул к пустынному берегу Днестра и в глухом переулке вдруг натолкнулся возле кустов на какую-то пару; в темноте его смачно обругали по-французски. Павел шутя ответил тоже по-французски:

— Сердитой Наталье — все люди канальи.

Отделившись от женщины, к нему подступил офицер.

Почти одновременно, как из-под земли, выросло еще двое военных. Павел сжал в кармане плаща рукоятку револь­вера, окинул взглядом офицера и его партнеров и пожа­лел, что связался.

— Вы кто? — в упор вызывающе спросил офицер.

— Сегодня, мсье, можно быть свободным граждани­ном. И я отношусь к касте свободомыслящих. А мое имя вам ничего не скажет, если даже я назову его, — Павел Ткаченко.

— «Павел Ткаченко», — ломано повторил офицер ничего не значащее для него имя, не спуская глаз с пра­вой руки незнакомца. Встретить в полуазиатском крае человека, владеющего в совершенстве французским язы­ком, было приятно и в то же время настораживало: этот почти мальчишка (хотя сам офицер был не старше) по­зволил себе дерзость быть смелым с ним, что равносиль­но оскорблению. Штатский был в мягком кепи, плаще, брюки навыпуск, на ногах — узконосые башмаки. Глаза смотрят твердо и пристально.

— Андре, женщину нельзя ударить даже цветком, как сказал великий, а раз он это сказал, значит, выжив­ший из ума мудрец. Но перед тобой ведь не женщина!— откровенно намекнул стоявший в двух шагах.

Из темноты заторопил женский голос:

— Андре, это становится скучно!

— Вы поступаете опрометчиво, мсье, — подхватил живо Павел, — женщина обязательно отомстит тому, кто ее заставляет ждать.

Француз козырнул и, осветив улыбкой красивое чер­нобровое лицо, бросил Павлу: «Андре Семар, честь имею» и направился к окликнувшей его даме. За ним последовали его приятели.

Павел еще мгновение стоял на месте; дело могло кончиться худо. Сколько раз он давал себе зарок быть осторожным! «А этот тип — славный парень, — долетел издали добродушный голос Андре, обращенный к прия­телю. — Не иначе — большевик! Только у них сегодня сохранился еще холодный ум и горячее сердце. Здесь все большевики, черт их возьми!» Француз обратился к жен­щине, — слов нельзя было разобрать, — та что-то отве­тила. Офицеры захохотали. Женщина, видимо, ободрен­ная смехом, громко отпустила крепкое соленое словцо, и Ткаченко понял, что она пьяна. С грустью подумал: «Как дико растрачивается жизнь», — и прибавил шагу. Вслед брызнул звон гитары, донеслась шуточная фран­цузская песенка: «Лиза, выйди за ворота! Выходи ско­рей, сестра...» Павел невольно улыбнулся. Ему опреде­ленно нравился этот француз-офицер. «Андре», — повто­рил он про себя его имя.

Небо, усеянное звездами, полыхало синью. Недвиж­но застыли в безветренной дремоте липы и акации. Из-за черных строений железнодорожного депо выполз ме­сяц, облил призрачным светом крыши домов. Через ули­цы протянулись тени. Павел не знал, найдет ли кого в отчем доме, откуда, кажется, только вчера неоперившим­ся юнцом уехал в Петроград. С тех пор много воды унес Днестр в море. Полное неизъяснимого очарования милое детство! Он мечтал стать скульптором; вылепленные им из глины и воска фигурки вызывали у друзей и соседей неподдельный восторг и изумление. При воспоминании об этом на сердце у Павла потеплело. Украсить жизнь человека, научить его радоваться красоте — значит само­го человека сделать красивым, а выше этого нет цели в жизни, — так думал он. Но суровый отец слышать ниче­го не хотел. Художник? Это еще что за блажь? Нет, сыну предназначалась другая участь. Беря Павла с собою в железнодорожное депо, сызмальства приохочивал его к мастеровому делу. И радовался, если парнишка делал успехи. Дружки отца, похлопывая по костлявым мальчи­шечьим плечам, уверенно прочили Пашку в мастера. А он — и не скульптор, и не мастер. Юристом вот стал; свободно, как родным — молдавским,— владеет рус­ским, румынским, французским языками... Может с лю­бым потягаться и в латыни.

Нетерпение подстегивало, заставляло, гулко и тороп­ливо стучать сердце. Павел поймал себя на том, что несется чуть ли не бегом. Он с усилием заставил себя сба­вить шаг. Но так и не смог унять дрожи, когда еще из­дали узнал полутораэтажный особняк юриста Ионеску с белым котельцовым фасадом и ажурным балконом, а за ним, в глубине заросшего бурьяном двора, скорее угадал, чем разглядел, накренившийся серый домишко с полуразрушенным дымоходом. Отец арендовал это убогое жилье у юриста. Когда они переехали сюда всей семьей, Павлу шел четвертый год. Здесь, в этом зарос­шем лебедой и подорожником дворе, в доме с земляным полом и покосившейся печной трубой, протекло его дет­ство. Здесь Павел окончил городское реальное училище. Неуемное волнение сдавило горло. Живы ли мать, отец, старший брат Александр, сестры Мария, Елена? Брату и сестрам он обязан тем, что возмужал, получил образо­вание: на их скудные заработки содержалась семья. Отец был прикован к постели: депо сделало его инва­лидом.

Маленький кособокий домик в низко нахлобученной серой шапке черепичной крыши подслеповато смотрел на Павла двумя крохотными оконцами, мерцающими в ночи чернотою стекол. Павел провел ладонью по шерша­вой стене дома, прислонился к ней щекой и ощутил еще не ушедшее дневное тепло, жадно вдохнул знакомый горьковатый запах сухой глины. За плечами Павла поч­ти год службы в Красной гвардии, год сражений и яро­стных схваток. Участие в рабочих и молодежных орга­низациях Питера тоже требовало мужества и крепкой воли. И везде он умел держать себя в руках, а тут вдруг из глаз неудержимо хлынули слезы. Они непривычно щекочут лицо, солеными озерками скапливаются в угол­ках губ. Хорошо, что вокруг ни единого шороха, даже беспокойный город умолк, прислушиваясь к начиненной лихорадкой тишине.