Чтение онлайн

Не удержалась, провела по усам и подбородку рукой. Хорошо они оба ракитой укрыты от другого берега реки Схи, а на этом берегу никого не видно. Не то что в городе — сразу увидят и что скажут! Верх неприличия, чужой жене трогать чужого мужа руками!

Йоханес!

Совсем другой. И совсем такой же. Такой же, с каким опьяняюще целовалась за день до родов мертвого мальчика.

Стоят. Не знают, что сказать. Но и не могут в разные стороны уйти.

— В мастерские идешь?

— Да. Поступил в Гильдию. Свободным художником. Место в мастерских дали. Рядом с Фабрициусом и де Хохом. Должен быть уже там, да вот…

Разводит руками. Тоже не может двинуться с места, как и она.

Стоят.

Солнце светит прямо в глаза. Ветер с реки Схи насквозь продувает.

Стоят. Пошевелиться не могут.

Йоханес берет ее руку. Ждет напряженно, не отдернет ли?

Не отдергивает.

Стоят. Смотрят. Друг на друга. И ничего не говорят.

Смотрят.

Он — на ее выбившиеся из-под чепца кудри, золотые, почти медные на фоне этого аквамаринового неба. На едва заметный, подсвеченный солнцем пушок на шее. На линию, в плавном изгибе которой шея переходит в покатое плечо. И ниже, чуть ниже, туда, где за вырезом повседневной рубахи две налитые, будто выспевшие к последним теплым дням груди.

Она — на и незнакомое, и такое родное лицо уже совсем не мальчика, еще не совсем мужчины. На тонкий, как на старых портретах благородных мужей, нос. На почти бесцветные в этом отблеске брови. На тонкие усы. На обветренные, цвета спрятанной в карман юбки карминовой краски губы.

Ей бы домой спешить, краску из кармана в чистую плошку пересыпать, иначе, выдавая ее проступок, краска растает в кармане, окрасив и юбку, и ее бедра.

Домой бы спешить, она ведь так хотела успеть до прихода мужа хоть несколько минут провести в мастерской в мансарде.

Спешить бы, но ни попрощаться, ни уйти не может.

— Бывает развод…

Йоханес подносит ее руку к своему лицу, чуть касается ладони обветренными на остром осеннем ветру губами, проводит ее раскрытой ладонью по своей щеке.

— Мать жены Мария Тинс развод получила, четыре года назад. Всё возможно…

— Йон!

Волна острого желания захлестывает и накрывает с головой.

Губы тянутся к губам.

Можно?

Нельзя?

Тот первый поцелуй ей стоил сына. Или всё случайность? Не поцелуй виной.

Можно?

Нельзя?..

И арбузная сладость долгого-долгого, бесконечно долгого поцелуя.

Время остановилось. Есть только губы к губам, язык к языку и мир вокруг, рассыпавшийся на бесконечное множество частиц и оставивший целыми только их двоих. Или не оставивший.

Надолго? Навсегда?

Пока часы на Nieuwe Kerk — Новой церкви не начинают бить половину часа.

И нет сил оторваться друг от друга…

Прижаться… и вместе взлететь…

…взлететь под неслыханный доселе грохот от ударной волны…

Не отпуская друг друга упасть на землю.

И увидеть, что небо стало багровым.

И черным.

И серым.

Огонь полыхает везде.

И взрыв за взрывом продолжается за рекой Схи, там, где Новые мастерские.

Там, откуда Агата только что пришла.

И где оставила дочку.

Последние зимние и первые весенние месяцы Савва почти безвылазно проводит в темном полуподвале с Маруськой, теткой Валькой и Дорой Абрамовной.

Маруська дешево покупает на толкучке старый пиджак, штаны и пальто и сама, руками перелицовывает всё купленное так, что выглядит одежда вполне прилично — не стыдно с «другими деньгами» за золотом и ценностями Савву отправлять. Но первый свой выход Савва совершает не за золотом, а за швейной машинкой, посчитав в уме, что золото и ценности будут лежать и обесцениваться, а на машинке Маруська начнет шить и зарабатывать. Минус приобретения — при любом побеге тяжелую машинку с собой не забрать, плюс — деньги, потраченные на нее, не расходы, а вложения.

Маруська визжит от счастья, и три дня — ночи у нее рабочие — перелицовывает еще платья для себя и для тетки Вальки, учтя все замечания Саввы о дешевом виде и вульгарности предыдущих моделей. И намеревается дальше шить на заказ.

Что удивляет Савву, так это его нынешняя жизнь. Точнее, его внутренняя реакция на всё происходящее. Еще точнее, полное отсутствие внутренней реакции и какой бы то ни было рефлексии.

Он, Савва, для которого прежде любое, самое незначительное событие становилось предметом для углубленного анализа, со- и противопоставления вариантов, философских размышлений о правильности и неправильности тех или иных решений, принимаемых даже не им самим — он сам решения практически не принимал, а тех, с кем его жизнь была неразрывно связана и от кого зависела, от дяди Дмитрия Дмитриевича и княгини Софьи Георгиевны до отрекшегося от престола императора Николая, лидеров новых политических партий, вооруженных сил и местных правителей, теперь он совершенно не рефлексирует на темы всего с ним происходящего. От работы на воров и фальшивомонетчиков до приюта у проституток и ночевок валетом на одной оттоманке с девицей, которая под утро возвращается с промысла, пропахнув другими мужчинами.

— Ты, Благородь, не принюхивайси! — засыпая, бормочет Маруська.

В одно утро, когда Валька еще спит, Дора Абрамовна ушла на базар, а Маруська моет пол, подоткнув повыше, чтобы не замочить, юбку и тем самым почти полностью открывает ноги, Савва, смущаясь, задает вопрос, не тревожит ли девушку морально-этический аспект ее работы?

Формулировку Маруська не понимает, но суть улавливает.

— Думашь, мне самой энто ндравится? Не ндравится! Но куды ж податься? Валька к Никанору пристроила, и на том спасибочки.

— Не «думашь», а «думаешь», не «ндравится», а «нравится», не «куды ж», а «куда же», не «спасибочки», а «спасибо», — машинально поправляет Савва.

Маруська зыркает, хмыкает, но не комментирует. Нарочито повторяет:

— Податься некуда же!

Савва уже знает, что их сутенер Никанор то девиц на набережной на точку выставляет, то напрямую на промысел отвозит, как на малину к Лёньке Серому привозил.

— Никанор, тот с понятиями. Не обидит. Валька так сказала. Чуток деньги прикоплю и в завязку.

— Но как… Как ты решилась…

С трудом подбирая слова и перебирая в памяти все известные ему из литературы, от Сонечки Мармеладовой и Катюши Масловой до Катьки из новой поэмы Блока «Двенадцать», примеры девушек, которых нужда выгнала на панель, Савва пытается наименее болезненно сформулировать вопрос.

Но Маруська его перебивает:

— Как в бляди подалася? Так в селе голод голодом, тоска тоской. Работа без продыху. Пашешь-пашешь, а после приходят то красные, то белые, то зеленые, то хрен их поймешь каковские, и всё, что наработал, отымают. Тогда к Вальке в город и подалась, и в семействе одним ртом меньше. Батька с мамкой-то не железные всех подымать. Туточки хучь нихто из амбара твое наработанное не скрадет.