Чтение онлайн

Рабушка и Шепсл не видели перспектив демократического управления многосоставными обществами, указывая, что лояльность граждан субнациональным культурным группам оспаривает политическую легитимность государства 23 . В этой связи они считали важным в целях сохранения государства подавлять такие лояльности в соответствии с требованиями гражданской политики 24 .

Ранее в этом же ключе рассматривал многосоставные общества этнолог Пьер ван ден Берге, уделявший основное внимание этничности и расе, которые, по его мнению, обусловливают сегментацию общества на институциональном, а не культурном уровне. Он связывал перспективы демократии с достижением консенсуса по основным общественным ценностям, указывал на негативное влияние на политическую стабильность культурного плюрализма и угрозу для демократии этнизации политических противоречий. Наиболее благоприятной ситуацией он считал перекрестное распределение сегментарных расколов, которое не позволяет одному из них получить преобладающее значение 25 .

Еще один вариант жизнеобеспечения многосоставных обществ предложил Лео Деспре, который развивал идею «брокерских» институтов, обеспечивающих взаимодействие между разделенными сегментами и их представленность на общенациональном уровне. Среди таких институтов исследователь перечислял рынок, трудовые союзы, государственные организации и политические партии 26 .

Вне контекста демократичности устройства России и Турции мы можем отметить, что для обеих стран достаточно остро стоят вопросы эффективности государственного управления культурным многообразием и политизации этничности вплоть до этнического сепаратизма. Следует констатировать де-факто многосоставный характер России и Турции, что является, как мы считаем, прямым следствием имперского прошлого двух государств, предопределившего их полиэтнический и поликонфессиональный характер.

Действительно, Россия и Турция перестали быть империями примерно в одно и то же время – на рубеже 1910–1920-х гг. Несмотря на массовые миграции населения, сопровождавшие этот процесс, и отход части территорий, оба государства сохранили многосоставность своих обществ. Основное различие между ними следующее: национальный проект Турецкая Республика начала развивать сразу после своего создания, а в России он стал обсуждаться только в XXI в., породив дискуссии о жизнеспособности концепта «российской нации». В итоге в Российской Федерации на данный момент параллельно существует дискурс и «российской нации», и «многонационального народа». При этом как в России, так и в Турции государственной стратегии единой нации противостоят конкурирующие этнонациональные проекты.

Поскольку в Турции как в национальном государстве (англ. nation-state) формирование нации протекало на основе одной этнокультурной группы 27 и проводилась обычная для такого типа «национализирующих» государств политика исключения этнических и религиозных меньшинств из политического процесса 28 , сегментарные расколы стали более скрытыми. Публичные проявления этнической инаковости курдов, черкесов, арабов и других этнических меньшинств, в отношении которых длительное время проводилась политика принудительной ассимиляции, до сих пор затруднены. Однако в Турецкой Республике и сегодня выделяется ряд регионов с преобладанием нетюркских этнических меньшинств: Юг, Юго-Восток, ряд провинций Центральной и Западной Анатолии, что позволяет говорить о наличии и этнотерриториальной сегментации.

В России, где отсутствовала подобная турецкой гомогенизация населения, сегментарные, в том числе этнотерриториальные, расхождения закреплены в самой поликефальности федеративного устройства 29 . Декларируется существование исторически сложившегося полиэтнического государства-цивилизации, сохраняющего богатство традиций и культур 30 . Тем не менее в результате взятого в последние годы курса на формирование единой гражданской нации, стержнем которой выступает русская культура 31 , проводится ряд законопроектов в области исторической и лингвистической политики, воспринимаемых национальными республиками как конфронтационные и национализирующие.

Таким образом, федеративная форма государственного устройства в России способствовала сохранению этнокультурной сегментации с политизацией сегментов, а в Турции вся государственная политика XX в. была направлена на гомогенизацию общества с искоренением такого типа сегментации. Это привело к тому, что многосоставность турецкого общества стала носить скрытый характер, однако сохранилась до сих пор.

Что позволяет нам так считать? Процессы политизации этничности, которые мы наблюдаем в Турции в создании этнических партий, этническом лоббировании, этнотерриториальных требованиях различных этнических и этнорелигиозных меньшинств, среди которых наиболее известный пример – курды. Нам же предстоит рассмотреть эти процессы на примере другого этнокультурного сегмента – черкесов, явно выделяющегося и в Российской Федерации, причем поверх закрепленных федеративной системой границ.

Чтобы разобраться, что представляет собой национальная мобилизация, нам необходимо сначала дать определения таким ключевым понятиям, как «нация» и «национализм». Мы используем модернистский концепт нации, согласно которому сами нации, как и порождающий их национализм, – явление сравнительно позднее, возникшее не ранее эпохи Нового времени.

В ставшей классической книге Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества» 32 нации представляются как воображенные политические горизонтальные товарищества, где образ общности не подтверждается реальным знакомством со своими «собратьями», а само возникновение наций увязывается с появлением массовой печати, сделавшей возможным такое объединение незнакомых друг другу людей 33 .

Согласно другому теоретику национализма Эрнесту Геллнеру, нации формируются на основе общей культуры при обязательном условии взаимного признания членами группы принадлежности к национальному объединению 34 . Национализм Геллнер рассматривает как политический принцип, согласно которому необходимо совпадение политической и национальной единиц. Нарушение либо удовлетворение этого принципа порождает националистическое чувство, которое, в свою очередь, вдохновляет националистическое движение 35 .

В этой связи ценным является введенное чешским историком Мирославом Грохом определение национального движения как организованных попыток недоминантной этнической группы, осознавшей свою этническую общность и способность стать нацией, восполнить недостающие атрибуты «полноценной» нации 36 . Именно здесь, в восполнении этих атрибутов, и возникает мобилизация людей и ресурсов, направленная на итоговую цель – создание нации.

В западной политологии сложилось устойчивое понимание национальной мобилизации как серии единовременных кампаний, активизирующих уже сложившуюся нацию как ресурс для достижения политических целей. Складывается своеобразная иерархия, согласно которой национальная мобилизация имеет качественно иной уровень, чем этнополитическая. Например, невозможно найти исследования по этнополитической мобилизации у американцев, англичан и французов в настоящем или прошлом, зато в отношении этнических меньшинств редко используется термин «национальная мобилизация», если они проживают в странах Запада.

В свою очередь, мы под национальной мобилизацией понимаем не только направление энергии существующей нации на решение каких-то политических задач, но также способ формирования национальной идентичности воображаемого сообщества в политических целях – то, что Георгий Дерлугьян обозначил как «протонациональная мобилизация» 37 .

В отличие от концепта «национальной мобилизации» для зарубежной социологической и политической науки более привычными являются концепты «социальной», «политической» и «этнической» (этнополитической) мобилизации. При этом национальная мобилизация может рассматриваться как один из видов данных мобилизаций либо вообще отождествляться с ними. Это вносит путаницу и ведет к методологическому редукционизму в трактовке национальной мобилизации. В результате отпадает потребность в концепте собственно национальной мобилизации, что, на наш взгляд, теоретически ослабляет позицию исследователя национальных феноменов.

Самым широким из перечня выше представляется «социальная мобилизация», однако и этот концепт не имеет общепринятой трактовки. Считается, что данное понятие ввел в научный оборот социолог Карл Дойч, рассматривая его в единстве с эффектами модернизации и социальной мобильности 38 . По его словам, «социальная мобилизация – это название, данное общему процессу изменения, происходящего с существенной частью населения в странах, которые переходят от традиционного к современному образу жизни» 39 , и включает в себя смену места проживания, работы, профессии, социальных условий, среды общения, социальных институтов, ролей и способов функционирования в социуме, опыт, ожидания и даже личные воспоминания, привычки и потребности в ходе модернизации общества.