Чтение онлайн

– Какой кабан? Где?

Олега досадливо поморщился, выхватил чехол со своей "тулкой", накинул на шею патронный пояс и снова пустился к ракитам. Мы с Куприянычем машинально потрусили следом.

– Только сунулся туда...
– возбужденным шепотом оповещал Олега, - а там что-то черное... прямо на дороге... в колее копается... Колея глубокая, одна только спина видна... Точно: кабан!

– Причудилось, поди, со вчерашнего...
– ворчал Куприяныч, и тучное его лицо сотрясалось от неловкой побежки под уклон.

– Да чего мне врать!
– обиделся Олега.
– Вот сами увидите... если еще не смылся... Вы тише давайте... Кончай кричать...

Олега, настороженно приподняв плечи, вкрадчиво вступил в аллею, мы же с Куприянычем, тоже внутренне изготовясь, следовали за ним в пяти-шести шагах...

После открытого солнечного пространства здесь, под толщей ветвей, было серо и поначалу даже сумеречно. Повеяло горечью томленого листа, погребным духом непросыхающей земли, древесного корья. В узкой теснине одной из колей ртутно высветилась давняя, застойная вода. В той же колее чуть подальше и в самом деле шевелилось что-то невнятное, неопределенное, но явно живое.

Должно быть, почуяв постороннее присутствие, это нечто суетно зашевелилось, выпятилось черным лоснящимся горбом, приподнялось над острыми гребнями канавы и вдруг обернулось в нашу сторону.

В удивленном смятении увидели мы блеклый, желтоватый косяк человеческого лица, обернутого серым самотканым платком. Старая женщина немощно приподнялась с четверенек и, так и не выпрямившись в полный свой полудетский росток, застыла в колее. Измазанные сметанной грязью кисти рук отстранение свисали по бокам черного плюшевого полусака, тоже заляпанного шлепками дорожной жижи.

– Фу ты черт!
– облегченно выдохнул Олега и опустил выставленную вперед двустволку. И вдруг заорал запальчиво и гневно: - Ты что, старая?! Чуть до греха не довела! А если б пальнул нечаянно?

Старуха продолжала немо, как бы виновато горбиться, безвольно расставив, как не свои, черные, земляные ладони. В подлобных впадинах, затененных нависающим платком, обозначились красноватые, слезливые прорези глаз, в сыромясой глубине которых уже нельзя было распознать, есть ли там еще что-либо живое, способное воспринимать внешний мир.

Олега отбросил ружье и подскочил к старухе. Подхватив под мышки, он выволок ее из канавы.

– Ты чего так дрожишь? Напугалась?
– спросил он, заглядывая под осунутый на глаза платок.
– Да не трону я тебя! Тебе плохо, что ли? Сердце небось? Или что? Да ты чего молчишь-то?

– Не вижу я...
– слабо, почти только одними губами произнесла старуха. Темная вода у меня...

– А дрожишь-то чего?

– Уморилась я... Колевины вон какие... Всю душу вынули...

– Ты что, совсем не видишь?
– допытывался Олега.

– Щас дак совсем... Мутно, как сквозь рядно...

– Как же ты шла? По такой клятой дороге?

– Я в очках была. В очках маленько видно... Да и то одним глазом токмо.

– Так очки-то где? Потеряла, что ли?

– Да вот...
– Старуха шевельнула расставленными руками, делавшими ее похожей на ушибленную ворону, у которой не складывались помятые крылья. Запнулась я да и сронила с носа.

Олега повертел головой, озираясь, даже посмотрел себе под ноги, приподнимая то один, то другой сапог.

– Где обронила-то? В каком месте?

– Тутотка и сронила.

– Ну хоть приблизительно покажи!
– начал кипятиться Олега.

– Да как я тебе покажу? Я и сама не знаю, где я, куда забрела... Небось битый час на четверях лазила...

Мы все трое разошлись по низине, обшаривая глазами колеи и колдобины, заодно прикидывая, пройдет ли это место машина.

Дорога оказалась непроходимой даже для нашего полноприводного "газика".

Пошарив еще окрест, мы, кажется, нашли выход: протиснувшись между деревьев, надо будет попытаться вырулить "на деревенский окраек, на забурьяненные огородные зады, по которым, подмяв саженный дурностой, кто-то уже проложил колесный починок.

– Ладно, будем и мы пробовать, - согласился на объезд Куприяныч.
– Пойду за машиной.

Он ушел, а Олега, подобрав в кустах какую-то жестянку и зачерпнув стоялой воды, подступился к старухе:

– Давай, мать, руки маленько обмоем. А то вон как испачкалась.

– Дак и угваздаешься, - начала обвыкаться старуха. Она послушно свела ладони ковшиком, выставила их перед собой.
– От машин да тракторов альнишь земля дыбом. Шарила, шарила - нигде ничего... Утопли небось мои стеколки. Ежли теперь сапустат трактор проедет, дак и вовсе раздавит али зароет колесами... Трактора нынче выше хаты стали, а все толку нема...

– Трактора, мать, делались не пахать, а пушки таскать, - пояснил Олега. Давай-ка заодно сапоги ополоснем. Станешь опять как новая! Тебя как хоть зовут?

– Ульяна я, - назвалась старуха.

– А по отчеству?

– По отчеству, милай, мене уж давно не кличут. Допрежь хоть в колхозных бумагах две буквы ставили. А теперь я из всех бумаг выставлена. Так что бабка Уля я. А мне и ладно, таковская.

– Так ты откуда шла?
– спросил Олега, еще раз сходив за водой.

– В магазин бегала - бодрясь, сказала Ульяна, вытирая обмытые ладони о полы одежки.

– Аж на ту сторону?

– А чего делать? Хлебца-то надо! Я и так сидела-сидела, пока все сухари не извела. Одной картошкой жила. Ну да с картошкой чаю не выпьешь. А без чаю и вовсе жить нечем.

– К чаю заварка нужна, - поддерживает разговор Олега.
– А чаю нынче и в городе не стало.

– Заварки мне до веку хватит: зверобой, да душичка, да лист смородиновый. Этого добра - на всякой меже. Я уж и на зиму припасла, пучков навязала.

– Выходит, хорошо живешь?

– А мне много не надо. Вот хлебца купила, макаронцев, пшенца полкило... Ой, а где моя покупка?
– вдруг встрепенулась она.
– Со мной авоська была...

– Да тут, тут твоя авоська!
– успокоил Олега.

– Ох ты Господи! Аж сердце захолонуло!
– Она провела ладонями по лицу, будто очищаясь от незрячести.
– Так грохнулась - про поклажу забыла. Небось весь хлеб уляпала... Погляди, сынок, все ли цело? Не просыпалось ли чего...

– Цело, цело! Я авоську на сухое отнес. Хлеб немного повредился, а так все цело.

– Ну, слава Богу!
– расслабилась Ульяна.
– Хлебец - это я общипала. Шла да сквозь мережку поковыривала. Хлеб еще теплый, в самый раз привезли. Хотела еще маргарину взять, да сказали - нету. И тот раз не было. Мне одного кирпичика до октябрьских хватило бы... А без маргарина лук не на чем обжарить. Для варева. Я и так обхожусь: натереблю подсолнуха, бутылкой жареное семя покатаю, ненужное отвею, а нужное - в суп. Оно вроде и пахнет маслицем.