Чтение онлайн

Болито был столь же официален. «Прекрасный корабль, капитан Тревенен». Он услышал, как Эйвери поднимается на борт позади него, вероятно, размышляя, как «Валькирия» подойдёт ему после громоздкого линейного корабля.

Он оглядел толпу людей на трапах и в вантах, сине-белую массу на квартердеке, где лейтенанты и уорент-офицеры ждали в почтительном молчании.

Тревенен сказал: «Ваши покои готовы, сэр Ричард. Если вам что-то понадобится, я постараюсь это предоставить». Его глубоко посаженные глаза скользнули по сюртуку Болито и медали Нила на его шее. Не обошли вниманием и наградной меч.

«Возможно, вы захотите встретиться с моими офицерами, когда вам будет удобно?»

Болито спокойно посмотрел на него. «До Кейптауна долгий путь, капитан Тревенен. Надеюсь, я успею встретиться со всеми людьми, включая Джека, до этого». Он говорил, не повышая голоса, но заметил, как глубоко посаженные глаза вспыхнули, словно он выкрикнул оскорбление.

Капитан снял шляпу и крикнул: «Ура сэру Ричарду Болито! Ура! Ура!»

Наблюдавшие за ним матросы и младшие офицеры громко отреагировали. Но в их словах не было ни жизни, ни тепла, и когда ликование стихло, он вспомнил команду гички.

Именно тогда он впервые увидел Олдэя. Тот стоял рядом с здоровенным восемнадцатифунтовым мужчиной, каким-то образом выделяясь среди остальных в своём элегантном сюртуке с позолоченными пуговицами.

На широкой палубе фрегата их взгляды встретились и задержались. Лишь тогда Олдэй едва заметно покачал головой.

Это все, что ему было нужно.

7. Конфронтации

Болито стоял на галерее каюты, прикрывая глаза от отражённого света, и изучал внушительную глыбу Гибралтарской скалы. «Валькирия», несмотря на свои размеры, прошла быстро, всего за пять дней, и могла бы сделать это быстрее, если бы не необходимость оставаться в компании с захваченным французским фрегатом, переименованным в «Лаэрт». Он едва различал её сквозь ленивую дымку, висевшую над оживлённой якорной стоянкой, словно пороховой дым, нарисованный художником. Если он был прав насчёт «Баратта», знал ли он уже об отплытии своего старого корабля из Англии под новым именем? Вполне вероятно, подумал он. Их светлости, вероятно, сохранили бы прежнее название, но в списке флота уже значился «Тритон», так что всё было решено.

По палубе наверху шествовали босые ноги, и время от времени властный голос отдавал приказ, который всегда исполнялся мгновенно. После фрегатов, которые он знал, это было жутко. Всё делалось молниеносно и в тишине. Неспособность немедленно отреагировать или даже простое бегство на команду мичмана, даже если тот просто пошёл, навлекала на себя гнев любого боцманского помощника или младшего офицера, находившегося на вахте.

Они стояли на якоре в Гибралтаре уже семь дней, и новые матросы с тоской смотрели на мрачный силуэт Скалы и на проплывающую мимо толпу колоритных торговцев, которым никогда не разрешалось подойти к ней. Бочки с водой были наполнены, почтовые мешки отправлены на берег. Он не мог приказать капитану Тревенену больше задерживаться.

Болито знал его не лучше, чем когда встретил на борту, и ему было интересно, что о нём думает его флаг-лейтенант. Даже когда Болито упомянул о матросе, погибшем от ударов плетью, он не смог понять этого человека.

Тревенен ответил почти равнодушно: «Я сообщил о его смерти в своих донесениях в Адмиралтейство». В его голосе прозвучал лёгкий ноткой торжества. «Я старший офицер этой эскадры и был уполномочен действовать соответствующим образом. Вас здесь не было, сэр Ричард, и в любом случае, это был не такой уж серьёзный кризис».

«Например, жизнь человека?»

Странным было встретить старого хирурга «Гипериона», всё ещё столь же дерзко независимого и явно неловко себя чувствующего под командованием Тревенена. Болито избегал упоминания о порке, но сказал: «Я думал, ты, возможно, оставил море после того, как мы потеряли «Гиперион».

«Я размышлял об этом, сэр Ричард. Но они не хотят, чтобы я был дома», — Минчин обвёл палубу мощной рукой. «Кроме того, ром лучше на королевском корабле!»

Человек, переживший битву, не видя происходящего, пока вокруг него тряслись и трещали балки, оказался даже достойным соперником сэру Пирсу Блахфорду, великому лондонскому хирургу, который находился на Гиперионе во время битвы. Трудно было представить себе более неподходящую пару.

Болито отошел от толстых окон, подоконники которых раскалялись от послеполуденного солнца, и подошел к небольшому столу, предоставленному ему и Йовеллу. Не как на линейном корабле, но вполне достаточно. Мысленно он представил себе их плавный переход: сначала во Фритаун, а затем снова на юг вдоль побережья Африки к Кейптауну и Гуд-Хоупу, где он так много успел увидеть и успел сделать.

Во Фритауне, возможно, имелась дополнительная информация, которую он мог бы усвоить до мыса Доброй Надежды. Если они всё ещё намеревались вторгнуться на Маврикий, им требовалось много солдат, лошадей, орудий и припасов. Как и в Карибском море, эти предметы первой необходимости требовалось защищать, и если он не сможет искоренить остров, использовавшийся французскими судами в качестве базы, их светлости, хотели они того или нет, будут вынуждены поддержать его новыми военными кораблями. И с каждой милей пути, с каждой сменой вахты и постоянными учениями Тревенена, он всё дальше и дальше отдалялся от Кэтрин. В прошлом он ожидал этого и был готов к разлуке. Это была его жизнь, как и для каждого морского офицера прошлого и настоящего.

Но с Кэтрин всё изменилось. Бывали моменты, вплоть до того самого дня, когда они воссоединились на Антигуа, когда его мало заботило, жив он или нет. Только доверие множества людей, зависевших от его способностей или их отсутствия, сдерживало его безрассудство.

В отличие от Дженура, Эйвери мало чем мог помочь, выйдя за рамки повседневной рутины и службы. Болито уже знал таких офицеров, как он, способных держаться отстранённо даже в переполненном военном корабле. Он обедал в кают-компании, но большую часть времени проводил либо в своей каюте, похожей на рубку, либо на палубе прямо в корме у гакаборта, наблюдая за переменами в настроении моря.

Болито пригласили в кают-компанию как раз перед отплытием из Плимута: приятная компания, в основном молодых, за исключением хирурга с гневным взглядом, штурмана и казначея. Обычная кают-компания на таком судне: только капитан знает силу и слабость этих людей, а также всех мичманов и уорент-офицеров, которые их поддерживали. Они очень любопытствовали, что в их окружении появился вице-адмирал, но были слишком вежливы, чтобы много говорить. Если и были бунтари против суровости Тревенена, кроме Минчина, они себя не выдавали.

Сегодня утром снова была порка. Процесс казался таким медленным и безжалостным, грохот барабанов нарушался лишь треском плети по голой спине мужчины. Даже после того, как Оззард закрыл световой люк каюты, он не смог его закрыть. Нарушителя, по всей видимости, нашли распивающим ром в трюме, когда ему следовало заниматься покраской.

Два десятка ударов плетью. К концу мужчина сломался и начал скулить, как побитое животное.

Он капитан, и у него есть все полномочия, включая мои, чтобы поддерживать его. Я ничего не могу поделать. Тревенен должен точно знать, что он делает, насколько далеко он может зайти без критики сверху.

Но он также наверняка должен понимать, что Болито может разрушить любую надежду на повышение до флагманского звания всего несколькими словами в нужном месте. Он должен понимать меня лучше, чем я его.

Болито слышал, как шлюпки поднимали по трапу и опускали на ярус. То же самое происходило и на борту «Лаэрта». Французский приз был командованием, которое лелеял бы любой молодой офицер. Изначально тридцатишестипушечный и построенный на знаменитой военно-морской верфи в Тулоне, его главное вооружение было усилено несколькими тяжёлыми погонными орудиями, которые оказались бы бесценными, если бы им когда-нибудь удалось загнать мародёров на дно. Её капитан был молод и получил назначение примерно в одно время с Адамом. Его звали Питер Доус, и, будучи сыном адмирала, он хватался за любую возможность доказать свою состоятельность.