Чтение онлайн

Пинкер сосредоточился на своем большом повествовании об общем секулярном снижении уровня насилия. Вариации и различия важны в той мере, в какой долгосрочный спад начался в разное время в разных регионах, но Пинкер, как правило, избегает разрывов и расхождений, которые не вписываются в его повествование. Существует хорошо задокументированное и известное расхождение между Финляндией и Швецией, которое можно определить, по крайней мере, с середины XVIII века. В то время Швеция и Финляндия были частями одного королевства с одинаковым законодательством и идентичными судебными системами. В Швеции уровень убийств с течением времени продолжал снижаться. В Финляндии, напротив, количество убийств росло и в 1920-е годы достигло уровня более 8 на 100 тыс. человек, что значительно превышает большинство расчетных показателей убийств в Финляндии XVI века. Относительно низкие финские показатели XVI века напоминают некоторые расчетные шведские показатели XVI века в более отдаленных северных районах, которые указывают на уровень менее 4 убийств на 100 тыс. человек. Эти наблюдения не очень хорошо вписываются в единый последовательный рассказ о снижении уровня светского насилия, вызванного в первую очередь государственным строительством и цивилизационным процессом.

От цифр до Элиаса

Пинкер утверждает, что Норберт Элиас - единственный крупный социальный мыслитель, который смог объяснить долгосрочное снижение уровня насилия. Кроме того, он утверждает, что имеющиеся данные по количеству убийств подтверждают цивилизационную теорию; "она сделала удивительное предсказание, которое оказалось верным" и "Цивилизационный процесс прошел строгий тест на научную гипотезу". Другими словами, цифры подтверждают Элиаса. Однако это проблематичные утверждения.

Во-первых, Пинкер не совсем корректно описывает научные дискуссии, утверждая, что идеи Элиаса являются "единственной оставшейся теорией". Хельмут Томе, например, подробно рассматривает теории Эмиля Дюркгейма о коллективизме против индивидуализма и аномии как возможные объяснения долгосрочных тенденций; снижение коллективизма делает людей менее склонными к применению насилия, а с другой стороны, отсутствие норм, спорные нормы или противоречащие нормы (аномия) вызывают рост насилия. Многие историки, не обязательно ссылаясь на Элиаса, подчеркивают процесс государственного строительства раннего Нового времени как важнейший фактор снижения уровня убийств. Рост государственной монополии на насилие, профессионализация судебной системы, расширение социального доверия и рост веры в институты анализировались и без теоретических рамок Элиаса. Действительно, цивилизационная теория Элиаса широко упоминается историками насилия. По словам Эйснера, она даже является "наиболее заметной схемой, обсуждаемой теми историками преступности, которые заинтересованы в объяснении этой долгосрочной тенденции". Однако внимание к Элиасу не означает безоговорочного принятия его теорий. Далеко не все историки согласятся с Питером Шпиренбургом в том, что Элиас "предлагает единственную теоретическую схему, в которую легко укладываются эмпирические данные о долгосрочном снижении числа убийств". Критический анализ и осторожные дискуссии более распространены. Многие историки, очевидно, считают этот вопрос слишком разнообразным и сложным, чтобы свести его к одному единственному объяснению, как утверждает Пинкер. Некоторые историки прямо отвергают цивилизационную теорию. А некоторые действительно уделяют Элиасу ограниченное внимание.

Во-вторых, Пинкер не приводит статистических данных, подтверждающих цивилизационную теорию. Он утверждает, что теория "сделала удивительное предсказание, которое оказалось верным", и что она объясняет снижение числа убийств в Европе со Средних веков до настоящего времени. В этом контексте важно помнить, что сам Элиас не делал никаких подобных предсказаний. Он не собирался объяснять долгосрочные тенденции в насильственной преступности. Лишь много позже, когда историки преступности начали выявлять долгосрочное снижение числа убийств, некоторые из них заинтересовались теориями Элиаса как возможным объяснением. Использование Пинкером статистики снова обманчиво. Поначалу различные графики и статистические расчеты, демонстрирующие долгосрочное снижение уровня убийств, могут показаться убедительными. Однако само по себе наблюдение определенных изменений ничего не говорит нам о причинах, вызвавших эти изменения . Снижение уровня убийств не доказывает, что цивилизационная теория является правильным (и единственно важным) объяснением. Существует много возможных объяснений высокого уровня убийств в Средние века и XVI веке, и есть много возможных объяснений снижения уровня убийств в последующие века. Ни одно из них нельзя исключить, просто подсчитав количество убийств.

Для доказательства того, что высокий уровень убийств связан с дефицитом цивилизации, а снижение уровня убийств вызвано ростом самоконтроля и чувства эмпатии, необходимы другие анализы. Такие анализы можно было бы провести, но они не включены в аргументацию Пинкера. Вообще, хотелось бы получить более подробные количественные исследования. Для того чтобы объяснить вариации и долгосрочные изменения, нам нужно больше информации, чем просто количество инцидентов. Нам нужна систематическая информация о мотивах, способах убийства, ходе событий, контекстах, отношениях между преступником и жертвой и т.д.

Заключение

Стивен Пинкер несет в себе исключительно позитив и надежду. Его грандиозное повествование, безусловно, интересно. Однако он подкрепляет его количественными данными, которые иногда не очень убедительны. Возможно, Пинкер прав во многих своих выводах. Проблема в том, что представленные количественные данные часто не подтверждают его утверждений. Иногда его использование статистических данных даже вводит в заблуждение. Он недооценивает и игнорирует фундаментальные проблемы, не обращает внимания на многие подводные камни, связанные с долгосрочными и кросс-культурными сравнениями. Он строит далеко идущие выводы на порой очень хрупких количественных данных. Он чрезмерно интерпретирует, упрощает, отбирает и даже корректирует имеющиеся количественные данные, чтобы они соответствовали и поддерживали его грандиозное повествование. Он избегает доказательств, указывающих на другие направления. Это очень жаль, потому что нам действительно нужен более квалифицированный, тонкий и разнообразный количественный анализ насилия и убийств в истории. Он нужен нам для понимания долгосрочных исторических изменений, а также для понимания и объяснения насилия в современном обществе.

Глава 4. Прогресс и его противоречия. Права человека, неравенство и насилие

Эрик Д. Вайц

Я утверждаю, что - это человек прав человека", - писал американский аболиционист Уильям Ллойд Гаррисон в 1853 г. Фредерик Дугласс также знал, что борьба с рабством является частью "великой доктрины прав человека", как заявляла Анжелина Гримке, и оба они связывали воедино права женщин и отмену рабства. "Права раба и права женщины, - продолжала она, - смешиваются, как цвета радуги". На более обыденном уровне в 1960-е годы великий британский историк Э. Х. Карр мог представить себе историческую практику только до тех пор, пока она была прочно связана с верой в прогресс, а это означало либеральный порядок и те достижения в науке, обществе и экономике, которые были характерны для Великобритании и Запада начиная с XVIII века. Стивен Пинкер счел бы все эти высказывания жерновами для своей мельницы непрерывного прогресса человечества. Рабство отменено, женщины имеют право голоса почти во всех странах планеты, а медицинский, технологический и экономический прогресс общества достиг таких высот, о которых Карр, писавший в 1961 году, даже не мог себе представить.

Пока все хорошо. Однако историк должен испытывать чувство тревоги от триумфального колокольного звона, который звучит в двух последних книгах Пинкера. Для того чтобы привлечь Пинкера на его излюбленное поле боя - статистику - потребуется целая армия научных сотрудников. Я не пойду по этому пути, и не пошел бы, даже если бы в моем распоряжении была такая армия. Не поможет и вызов Пинкеру, если он будет маршировать по унылой, депрессивной, бегущей в противоположную сторону дороге с односторонним движением и прибудет на конечную станцию, где все, что мы видим, - это состояние человека, отмеченное неудачами, стагнацией и насилием. Так утверждает ряд ученых и журналистов, которые считают, что права человека находятся на грани исчезновения, потерпели полный крах, носят утопический характер и поэтому подрывают реальный мир политики, отвлекают внимание от более важных социальных проблем, таких как неравенство, или основаны на западных принципах и поэтому обязательно имеют империалистический характер.

В области прав человека с XVIII века наблюдается большой прогресс. В этом самом общем утверждении мы можем согласиться с Пинкером. При всех своих ограничениях и неполном (в лучшем случае) осуществлении права человека остаются нашей лучшей надеждой на построение мирного, справедливого и эгалитарного общества, к которому стремится Пинкер, общества, где людей уважают и признают независимо от их пола, национальности или расы, где каждый имеет доступ к основным жизненным потребностям и пользуется свободой самовыражения, может работать, строить и творить по своему желанию, объединяться с другими по своему желанию и быть свободным от бедствий насилия и насильственных перемещений.

Однако успехи в области прав человека не были ни просто положительными, ни легко достижимыми. Вместо того чтобы вступать с Пинкером в статистические баталии, я хочу развить критику, основанную на двух концептуальных недостатках его работы. Первый связан с его медовым пониманием Просвещения как философского движения. Права человека сегодня, безусловно, опираются на идеи Просвещения о свободе и правах личности. Однако те же деятели Просвещения, которые отстаивали свободу, ограничивали ее рамки, стремясь разделить людей на группы по расовому и гендерному признаку. Их аргументы в этом направлении не были ошибкой или недосмотром, и вряд ли они не имели политических последствий. Они были неотъемлемой частью исследования природы человека в эпоху Просвещения. Разделение людей на цивилизованных и варваров лежало в основе мысли Просвещения и позволяло нарушать права человека и осуществлять открытое насилие над теми, кого считали неспособными к рациональному и прогрессивному мышлению. Дело не в том, чтобы развенчать Просвещение в целом, а в том, чтобы осознать сложности и противоречия, лежащие в основе философии Просвещения, которые Пинкер так легкомысленно игнорирует. Если мы хотим приблизиться к миру, в котором права человека будут соблюдаться в большей, а не в меньшей степени, необходимо признать и оспорить изнанку Просвещения. А это непростая задача, учитывая глобальный рост правого популизма и огромное количество мигрантов и беженцев по всему миру.

Вторая критика связана с этим. В двух своих книгах Пинкер предлагает совокупность тенденций, обусловливающих снижение уровня насилия, таких как переход от охотников-собирателей к сельскохозяйственным обществам, рост масштабов рационального мышления, "процесс цивилизации", длительный мир в Европе XIX века и др. В совокупности они вызывают "лучшие стороны нашей природы". Но тенденции не поддаются объяснению, причинные факторы каждой из них неясны, и мы слабо представляем себе, кто именно подталкивает эти события. Все это выглядит как естественный переход от варварства к цивилизации. Если бы все это было так просто. Пинкер парит над тяжелой политической борьбой, которую вели чернокожие рабы, женщины, граждане Кореи и многие другие, чтобы создать в реальном мире царство свободы - со всеми ее ограничениями. В ходе этой борьбы часто наблюдались огромные масштабы и интенсивность насилия, и эти события не фигурируют в статистических таблицах по количеству убийств или числу войн, которые велись в современный период. Насильственное кормление суфражисток, деятельность "эскадронов смерти" в Гватемале, пытки в американских тюрьмах, преступления против человечности и военные преступления в районе Великих озер в Африке, не считая геноцида в Руанде в 1994 г.
– можно легко привести целый каскад примеров. Но они нигде не фигурируют в мировоззрении Пинкера. И они требуют признания, потому что мы никогда не можем просто предположить, как это делает Пинкер, что состояние человека будет естественно и неизбежно улучшаться.