Чтение онлайн

Действительно, есть основания полагать, что в мире после 2020 г. политическое видение, лежащее в основе работы Пинкера, - то, что я назвал бы "технократическим неолиберализмом", - может стать еще более привлекательным, чем когда-либо. Это, как я покажу, видение мира, в котором социальные движения и грязные, неуправляемые аспекты демократической политики держатся в максимально жестких рамках (Пинкер сам называет это "минималистской концепцией" демократии). Решения о социальной организации и распределении товаров вместо этого в максимально возможной степени определяются автономным, безличным действием свободных рынков и рациональными решениями хорошо информированных экспертов. Пандемия 2020 года не только напомнила всему миру о важности научных экспертов. Она также высветила недостатки демократии, поскольку популистские демагоги осудили сложившуюся науку и тем самым способствовали распространению смертельного вируса Covid-19. Однако современные демократические государства сталкиваются с самыми разными проблемами, и было бы грубой ошибкой некритически применять уроки, извлеченные из этой пандемии, к другим, совершенно иным проблемам.

По этим причинам политическое видение Пинкера все же стоит подвергнуть тщательному анализу. Это не то видение, которое он сам когда-либо излагал в систематической форме. Он не политический философ и не претендует на это . Он - психолог, который хочет исправить то, что он считает ошибками в восприятии и интерпретации окружающего мира большинством людей. Как он пишет: «Сегодня люди полагаются на когнитивные способности, которые достаточно хорошо работали в традиционных обществах, но которые, как мы теперь видим, заражены ошибками». Его работа - это работа по отладке. Но, тем не менее, в его книгах содержатся сильные предположения о том, как на самом деле выглядит мир, как он устроен, и какая политика сделает больше всего для того, чтобы положительные тенденции, которые обнаруживает Пинкер, продолжались. Другими словами, эта работа, по сути, неизбежно носит политический характер. В то же время она противоречива, так как технократия и неолиберализм на самом деле не очень хорошо сочетаются друг с другом. У них есть важные общие элементы, но они также отражают совершенно разные видения социальной и экономической организации, возникшие в совершенно разные моменты недавней истории. Пинкер, представляя себя в роли психолога, исправляющего когнитивные предубеждения человечества, и не излагая систематически политические последствия своей работы, сумел избежать столкновения с этим противоречием.

Ближе всего к тому, чтобы заявить о своем политическом видении, Пинкер подошел в первой главе книги "Просвещение сегодня", заявив, что он является "проводником совокупности убеждений и ценностей, сформировавшихся более чем за два столетия до меня... идеалов Просвещения". Как отмечают многие критики, Пинкер никогда систематически не обсуждает реальных авторов эпохи Просвещения и упоминает их лишь вскользь. Более того, некоторые обвиняют его в том, что он очень слабо понимает реальный исторический момент, получивший название Просвещения. Как ни странно, технократический неолиберализм Пинкера действительно имеет два явных прецедента XVIII века. Но он их не цитирует, а о втором, возможно, даже не подозревает. Однако противоречия и конечный провал этого второго прецедента помогают показать, почему мы так мало можем ожидать от его пинкеровского аналога XXI века.

Что такое неолиберализм?

Неолиберализм Пинкера - это более очевидная часть его политической позиции. Правда, "неолиберализм" сам по себе - термин довольно скользкий и в современном политическом дискурсе часто превращающийся не более чем в ругательство. В данном случае я использую его для обозначения, во-первых, веры в то, что свободные рынки являются наиболее эффективным и экономически продуктивным способом распределения товаров и услуг в обществе, заимствованной из старой ("классической") либеральной мысли. Эта вера сочетается с готовностью принять высокий уровень неравенства в обмен на максимально возможный экономический рост, с недоверием к налогообложению, регулированию, экономическому планированию и национализации, а также с явной враждебностью к организации труда. От своего классического предшественника неолиберализм отличается особым вниманием к освобождению финансового сектора экономики от ограничений, терпимостью к так называемому "созидательному разрушению", а также настойчивым требованием функционирования свободной торговли на глобальном уровне, когда товары и услуги свободно циркулируют по всему миру с максимально возможной скоростью и объемом. Он также выражает в еще более интенсивной форме то, что Пьер Розанваллон назвал видением классического либерализма о мире, в значительной степени свободном от политики, - мире, где саморегулирующиеся, самоорганизующиеся рыночные механизмы определяют наиболее важные социальные конфигурации и модели распределения, оставляя рядовым гражданам мало или вообще не позволяя им прибегать к политическим действиям. Несмотря на несовершенство термина, "неолиберализм" в общих чертах описывает идеологические программы, разработанные правительствами Тэтчер и Рейгана в 1980-х годах в Великобритании и США, соответственно, центральные элементы которых остались практически неоспоренными последующими правительствами противоположных партий (например, демократами Билла Клинтона и "новыми лейбористами" Тони Блэра).

Тяга Пинкера к неолиберальным идеям ярко проявляется в двух главах книги "Просвещение сегодня", озаглавленных "Богатство" и "Неравенство". В первой он стремится продемонстрировать огромный взрыв человеческого богатства за последние два столетия и объяснить его тремя факторами: технологическими инновациями, институтами, способствующими развитию и защите свободных рынков, и триумфом "буржуазной добродетели" над системами ценностей, презиравшими создание богатства. На протяжении всей книги он превозносит огромные возможности свободных рыночных экономик по созданию богатства, противопоставляя их тому, что он называет "коллективизацией, централизованным контролем, государственными монополиями и удушающей разрешительной бюрократией". Он хвалит глобализацию за то, что она вывела миллиарды людей из нищеты, хотя в статистике, на которую он опирается, используется определение ООН "крайней бедности" в 1,90 долл. в день, что, очевидно, слишком мало для многих стран, и не учитывает состояние сотен миллионов людей, живущих в опасной близости от этой черты. Он также настаивает на том, что экономическое неравенство не имеет значения до тех пор, пока все люди получают выгоду от экономического роста. "Неравенство доходов, - прямо заявляет он, - не является фундаментальным компонентом благосостояния". Он настаивает на необходимости создания надежной системы социальной защиты, включая некое подобие национального медицинского страхования (Пинкер, как известно, канадец). В то же время он неоднократно выражает презрение к "левым" за "их презрение к рынку и роман с марксизмом", а также осуждает якобы имеющую место "прогресофобию" "интеллектуалов" в целом.

Поразительно, но Пинкер не уделяет должного внимания политическим и социальным последствиям крайнего экономического неравенства. Весной 2020 г. 400 самых богатых американцев обладали таким же богатством, как 64% населения США, а 2153 самых богатых человека на планете обладали таким же богатством, как 4,6 млрд. самых бедных. Такие огромные различия усугубляют власть богатейших людей, позволяя им влиять или даже покупать выборы, определять политику правительства, строить системы образования, налогообложения, транспорта в интересах своих социальных, этнических и религиозных групп, а также многое другое. Чрезвычайная власть, которая достается сверхбогатым благодаря их богатству, также часто подрывает правила свободной и равной конкуренции, которые якобы регулируют свободный рынок. Можно сказать, что неолиберальные капиталистические демократии имеют явную тенденцию к вырождению в капиталистические олигархии. Во втором десятилетии XXI века две из трех мировых сверхдержав - Россия и Китай - по всей видимости, относятся к этой последней категории, а третья - США - демонстрирует признаки движения в том же направлении.

Технократическое видение

Технократия, как и (нео)либерализм, также имеет долгую историю. Идея применения принципов науки и техники для решения политических проблем возникла, по крайней мере, в эпоху Просвещения, хотя на самом деле очень немногие мыслители эпохи Просвещения когда-либо выступали с подобными идеями. Скорее, эта идея была приписана мыслителям Просвещения их противниками, которые обвиняли их в том, что они заставляют несовершенное человечество лечь на прокрустово ложе абстрактных философских принципов, рассматривая людей как сломанные механизмы, нуждающиеся в квалифицированном ремонте. Но, как недавно подчеркнула София Розенфельд в своей книге "Демократия и истина: краткая история", многие мыслители Просвещения, безусловно, отшатнулись от идеи доверить простым людям политическую власть. От Вольтера, который называл "более половины обитаемого мира... двуногими животными, живущими в ужасном состоянии, приближенном к состоянию природы", до Мэдисона, который хотел доверить власть людям, обладающим "наибольшей мудростью" и "наибольшей добродетелью", и французских идеологов, веривших в науку об идеях, которая имеет больше общего с "когнитивной отладкой" Пинкера, многие деятели XVIII в. доказывали то, что Розенфельд называет "социальной и политической полезностью отдельной когорты ученых". Это первый прецедент эпохи Просвещения для работы Пинкера. Как отмечает далее Розенфельд, на протяжении XIX и XX веков сторонники такого рода "когорты" все больше представляли ее не как моральную и мудрую элиту, а как класс технических экспертов, чьи превосходные научные знания и умение рассуждать позволят им решать все более технические проблемы все более сложных обществ.

В течение десятилетий после Второй мировой войны эти технические специалисты, казалось, находились на подъеме. В книге "Приход постиндустриального общества", опубликованной в 1973 г., социолог Дэниел Белл утверждал, что по мере того, как услуги, теоретические знания и информационные технологии будут становиться главными двигателями экономики в развитых странах, вытесняя тяжелую промышленность, этот "новый класс" достигнет беспрецедентного социального и политического влияния. Действуя на базе аналитических центров, университетов и крупных корпораций, эксперты будут руководить социальным и экономическим планированием, давая указания выборным должностным лицам. В Европе примером такого пути служили такие институты, как сверхмощная Национальная школа администрации (ENA) во Франции и Генеральный комиссариат плана. Коммунистический блок с его огромными бюрократическими структурами и якобы "научным" централизованным планированием представлял собой гипертрофированную версию управления, осуществляемого экспертами. Выражение "новый класс" стало популярным после того, как югославский политик, ставший диссидентом, Милован Джилас использовал его в качестве названия книги, посвященной анализу коммунистических систем в Восточной Европе.

Технократическая концепция, как и неолиберальная, - это концепция государства без политики. В крайнем случае, в коммунистических диктатурах , претендовавших на управление в соответствии с научными принципами, политическая жизнь насильственно подавлялась. Во Франции Шарль де Голль представлял себе Пятую республику как государство, в котором могущественный президент, консультируемый технократами из ENA, будет определять широкие линии социально-экономического развития, находясь далеко за пределами политической борьбы. Даже в США в период расцвета теоретизирования о "новом классе" такие мыслители, как Белл (который сам писал как аналитик, а не сторонник технократии), представляли себе ряды высококвалифицированных технических экспертов из таких институтов, как MIT, IBM и Brookings Institution, направляющих федеральное правительство к рационально выбранным целям.

Стивен Пинкер выступает за технократию не так явно, как за неолиберализм. На протяжении всей своей работы он превозносит науку как ключ к прогрессу человечества, но само по себе это вряд ли позволяет отнести его к технократам. Квалифицирует же его то, что он, в конечном счете, не признает принципиального различия между научно-техническими вопросами, с одной стороны, и политическими - с другой. Он последовательно утверждает, что серьезные политические споры ведутся не из-за различий в моральных ценностях, социальных приоритетах, исторической интерпретации, а из-за правильной и ошибочной оценки данных. В одной из заключительных глав, посвященной "разуму", он неоднократно ругает избирателей за их "иррациональность" и "невежество" в вопросах, стоящих перед ними. Никто не станет отрицать, что избиратели часто не могут должным образом проинструктировать себя или использовать свой разум, но Пинкер не признает, что большинство серьезных вопросов, стоящих перед современными демократиями, на самом деле не имеют "правильных", тем более количественных ответов, которые можно найти с помощью более информированного разума. Избиратели делают свой выбор, каким бы иррациональным и неосведомленным он ни казался, на основе большого количества факторов, включая, что очень важно, свои фундаментальные политические и моральные ценности, а также свое представление о том, какие кандидаты разделяют эти ценности и заслужили их доверие. Как американский избиратель, я горячо верю в распространение программы Medicare на все население США. Я буду отстаивать эту идею как моральную и практическую необходимость, но я признаю, что противники этой идеи не обязательно невежественны и неверны - они придерживаются отличных от меня принципов и по-разному интерпретируют одни и те же факты.

Готов ли Стивен Пинкер пойти на подобную уступку? В это трудно поверить, когда он пишет в книге "Просвещение сегодня": "Чтобы сделать общественный дискурс более рациональным, вопросы должны быть деполитизированы настолько, насколько это возможно". К сожалению, большинство "вопросов", стоящих перед обществом в демократических обществах, не могут и не должны быть "деполитизированы", поскольку их "решение" в корне зависит от того, какое видение у избирателей относительно того, как должно быть устроено общество, т.е. в корне зависит от политики. Будучи всегда психологом, озабоченным когнитивными нарушениями, Пинкер настаивает на необходимости "эффективного обучения критическому мышлению и когнитивной дебилизации" для облегчения желаемого процесса деполитизации. Освободите людей от их когнитивных "предубеждений", и они увидят правильное, рациональное, научное решение стоящих перед ними вопросов. Но даже если предположить, что такое "развенчание" возможно, мы не можем освободить людей от их моральных ценностей и представлений о том, как должно быть устроено общество. Мы не можем освободить их от политики.