Чтение онлайн

Однако в письмах Набуко прослеживается тоскливый тон, как будто он хотел, чтобы Бразилия была создана без чернокожих. Это чувство свидетельствовало о границах либерализма Набуко. Это было не торжество бразильского мультикультурализма (как мы бы его сейчас назвали), а мрачное примирение с реальностью. По мере того как рабы рождали для хозяина детей смешанной расы, они размножались, и "пороки африканской крови широко распространялись по всей стране". Главным результатом стало "смешение подневольной деградации одних [негров] с грубым высокомерием других [белых]".

По мере развития аболиционистского движения в 1860-х, 1870-х и 1880-х годах сахарная экономика на северо-востоке страны приходила в упадок, что делало содержание рабов нерентабельным для многих владельцев плантаций. Тогда рабы взяли дело в свои руки. Не восстанием, а массовым бегством - движением рабов-беглецов, не имеющим аналогов в гнусной истории рабства. Это было необычное событие, сродни всеобщей забастовке. Рабы просто бежали с кофейных плантаций, сначала в небольшом количестве, а затем толпами. Обширная и зачастую сложная география Бразилии предлагала им множество мест для укрытия. В то же время бразильский вариант подземной железной дороги предлагал беглецам убежище и защиту.

Наконец, 13 мая 1888 года парламент принял закон об эмансипации, простой и ясный: "Со дня принятия настоящего закона рабство в Бразилии объявляется уничтоженным. . . . Все положения об обратном отменяются". Рабовладельцы не получали никакой компенсации. Принцесса-императрица Изабел подписала закон, поскольку ее отец, Дом Педру II, находился в Португалии. Победа была настолько масштабной и неожиданной, что энтузиазм народа перешел все границы", - писал аболиционист А.Ж. Ламуро. Улицы [Рио] были постоянно переполнены, деловая активность почти полностью приостановлена... в воскресенье на улицах было более ста тысяч человек... ничего, кроме восторженной радости, хорошего настроения и порядка». В северном городе Сан-Луисе только что освобожденные рабы в течение недели ходили по улицам, усыпанные цветами и пальмами, пели и танцевали. Музыка эхом разносилась по городам, толпы людей выходили на парады.

А что же после рабства? Несмотря на надежды многих, бывшим бразильским рабам не предлагали даже перспективы 40 акров земли и мула, обещанные освобожденным американским рабам. Бразильские рабы были предоставлены сами себе, что чаще всего означало возвращение к работе на плантациях в качестве формально свободных, но нищих людей. И это наследие сохраняется до сих пор. В Бразилии один из самых высоких в мире индексов социального неравенства. За период с 1960 по 1990 год доходы 10% наиболее обеспеченных слоев населения выросли на 8,1%, а 50% - снизились на 3,2%. В 1990 году на долю 10 процентов населения приходилась почти половина доходов страны, что на 10% больше, чем в 1960 году. Средний доход чернокожего населения в 1960 году составлял менее половины дохода белых, причем средний доход представителей смешанных рас был ближе к уровню чернокожих, чем к уровню белых. В 1950 году более половины чернокожего населения и лишь четверть белого населения были неграмотны. (В 2015 году общий уровень грамотности взрослого населения составил 92,05%.) Тщательный анализ показал, что низкий средний доход чернокожих связан не только с плохим образованием или тупиковой работой; во многом причина кроется в дискриминации чернокожих. Несмотря на некоторое сокращение разрыва между богатыми и бедными за последние 25 лет, по шкале неравномерного распределения доходов Бразилия находится на 19 месте из 150 стран.

Социальное неравенство в Бразилии в значительной степени соответствует расовой принадлежности. Среди тех, кто находится наверху, непропорционально много белых - причем радикально, а среди тех, кто находится внизу, - в основном чернокожих. В 2000 году афробразильцы составляли 44% населения страны. В университете Сан-Паулу, самом престижном высшем учебном заведении, в многотысячном студенческом коллективе было менее двенадцати афробразильцев и еще меньше преподавателей. Бразильские фавелы - разросшиеся трущобы на окраинах всех бразильских городов - резко выросли с 1960 года, поскольку в город из сельской местности хлынули более бедные чернокожие бразильцы. Сегодня в этих бедных кварталах проживает 23-24% населения Рио.

И все это в стране, где нет официальной, узаконенной расовой дискриминации и сегрегации, как в США и ЮАР. Тем не менее в Бразилии преобладает интенсивное расовое сознание. Когда в 1976 г. правительственная организация попросила бразильцев определить цвет своей кожи, было предложено 134 различных классификации, включая чисто белый, бронзовый загар, цвет кешью, оранжевый, черный, зеленоватый, розовый и многие другие. В одном научном исследовании было выделено 500 категорий. В течение многих лет лозунг и идеология Бразилии как "расовой демократии" маскировали, по крайней мере в публичном дискурсе, серьезное неравенство, которое определяло жизнь чернокожих и смешанных рас, и ограничивали привлекательность мобилизации черной идентичности. Левые партии, такие как Рабочая партия Лулу (Луис Инасиу Лула да Силва), делали акцент на классовых проблемах и не желали обсуждать расовые вопросы или разрабатывать политику исправления ситуации, ориентированную именно на чернокожее и смешанное население.

Освобождение бразильских рабов ознаменовало собой огромный прогресс. Оно было достигнуто во многом благодаря активности населения, сопротивлению рабов и их бегству. Рабы представляли постоянную угрозу для либеральной Бразилии, но рабы не могли освободиться сами. Им нужна была поддержка. Она пришла от хорошо поставленных аболиционистов, которые создали параллельное движение, опиравшееся на международную антирабовладельческую активность. Окончательный удар был нанесен, когда рабство оказалось нерентабельным в крупных регионах страны. Какими бы частичными ни были права, полученные неграми в 1888 году, они, по крайней мере, получили самое основное право - быть признанными свободными людьми.

Идеология и практика расовой принадлежности в Бразилии и многих других странах мира, как ни что другое, разрушила универсалистские претензии либерализма, резко разграничив круг тех, кто имеет право обладать правами. Вера в наследственную неполноценность чернокожих, заложенная в идеях эпохи Просвещения, а затем усиленная так называемой расовой наукой, надолго пережила отмену рабства. Тесная связь расы и класса привела к тому, что многие чернокожие и мулаты стали жертвами укоренившихся предрассудков и рыночной экономики, которая иногда оказывалась почти такой же жестокой, как и само рабство, особенно когда в XIX - начале XX в. и в последнее время, с развитием неолиберализма, классическая либеральная точка зрения отказывалась принимать какие-либо меры социальной политики, которые могли бы смягчить действие рынка.

Отмена рабства была великим достижением, но грань между рабством и свободой не всегда была такой четкой и твердой, как надеялись аболиционисты и сами рабы. И наследие рабства остается. Формальные, юридически закрепленные права имеют фундаментальное значение. Но они также требуют социальных возможностей - аргументы Марты Нуссбаум и Амартия Сена - и социально эгалитарного порядка, чтобы люди могли в полной мере пользоваться правами, закрепленными за ними в конституциях и законах.

История гораздо более противоречива и сложна, чем это допускает Стивен Пинкер. В области Просвещения и прав человека были достигнуты определенные успехи. Они критически важны и нуждаются в защите. Но эти достижения отнюдь не были равномерными и устойчивыми, и вряд ли их можно назвать линейными. Для того чтобы создать более мирный, эгалитарный и гуманный мир, нам необходимо понять все сложности и не предполагать, что жизнь всегда идет по восходящей траектории.

Глава 5. Технократический неолибарилзм Пинкера, и почему он имеет значение

Дэвид А. Белл

Природа, видимо, мудро распорядилась так, что глупости людей мимолетны, а книги их увековечивают.

Монтескье

Катастрофа иногда может выступать в качестве особо остроумной формы рецензии на книгу. Например, в 1710 г. философ Готфрид Вильгельм Лейбниц опубликовал книгу "Теодицея", в которой утверждал, что человечество живет в "лучшем из всех возможных миров". Когда в 1755 г. землетрясение разрушило город Лиссабон, унеся не менее 10 тыс. жизней, комментаторы (прежде всего Вольтер в "Кандиде") представили это событие как решающее опровержение тезиса Лейбница. Ровно через 200 лет после Лейбница англо-американский журналист Норман Энджелл опубликовал бестселлер "Великая иллюзия", в котором утверждал, что военная мощь стала "социально и экономически бесполезной", и предсказывал скорое наступление вечного мира. Четыре года спустя разразилась самая разрушительная война за всю историю человечества. А в 2018 г. гарвардский психолог Стивен Пинкер опубликовал книгу "Просвещение сейчас", в которой утверждал, что "общество стало более здоровым, богатым, свободным, счастливым и образованным", чем когда-либо прежде, и что эти тенденции сохранятся. Два года спустя разразилась глобальная пандемия, которая всего за год унесла более 2 500 000 жизней и вынудила правительства ввести драконовские ограничения, разрушившие экономику по всему миру. В главе, посвященной "экзистенциальным угрозам" человечеству, Пинкер уделил угрозе пандемии менее одного абзаца, хотя и привел список "ложно предсказанных пандемий", которые были "остановлены медицинскими и общественными мерами".

Однако книги удивительным образом выдерживают такого рода рецензии. Лейбниц, чьи аргументы были гораздо более тонкими и продуманными, чем широкая сатира на них Вольтера, остается столпом западного философского канона. Норман Энджелл в 1931 году получил рыцарское звание, а два года спустя - Нобелевскую премию мира. Что касается Стивена Пинкера, то пандемия не заставила его отказаться ни от одного из утверждений, изложенных в книге "Просвещение сегодня". У читателей теперь как никогда много причин сомневаться в его солнечных прогнозах относительно будущего человечества, но его вера в силу науки и осуждение того, что он неловко назвал "одурманиванием науки в политическом дискурсе", вполне возможно, выглядели как никогда привлекательно.