Чтение онлайн

Даже если бы мы имели точные данные о численности населения, а все записи сохранились и были читаемы, мы все равно оказались бы в затруднительном положении. Гивен и Ханавальт основывали свои данные на обвинительных заключениях, а не на приговорах. Причина, по которой они выбрали такой подход, вполне понятна. Около 72% преступников в средневековой Англии скрывались, а поскольку англичане полагались на общинную систему охраны порядка - все мужчины старше четырнадцати лет клялись охранять общину и друг друга - их никогда не судили. Таким образом, судебные вердикты представляют собой незначительную долю совершенных преступлений. Расчет показателей осложняется еще и тем, что средневековые присяжные, как известно, неохотно выносили обвинительные приговоры. Доля обвинительных приговоров по делам об убийствах составляла от 12,5% до 21% (по сравнению с 97,1% по американским уголовным делам в 2015 году). Опасаясь смертной казни, средневековые присяжные обычно рассматривали обвинительный приговор как достойное наказание для большинства преступников, поскольку он означал время в тюрьме в ожидании суда, неудобства и расходы, связанные с пребыванием в тюрьме, а также потерю дохода и потенциально непоправимый ущерб для репутации в обществе. Зная это, вполне логично, что для сравнительного анализа Гивен и Ханавальт отдали предпочтение обвинительным заключениям, а не приговорам. Однако это ставит нас в сложную ситуацию сравнения яблок с апельсинами.

Сегодня мы предъявляем высокие требования к обвинительному заключению: даже если прокурор выполнил все требования закона в части доказательной базы, он все равно может не убедить большое жюри в виновности подсудимого, что не позволит довести дело до суда. На уровне большого жюри в правовой системе средневековой Англии существовали существенно иные процедуры и стандарты. Прежде всего, средневековые присяжные не были беспристрастными незнакомцами, вызванными в суд для оценки доказательств, представленных им командой оплачиваемых адвокатов. Напротив, этой группе из двенадцати-двадцати четырех мужчин среднего ранга были соседи и (скорее всего) социальные начальники жертв, в обязанности которых входило сообщать о преступлениях, произошедших в их общине с момента последнего судебного заседания. Сведения о преступной деятельности местных жителей складывались преимущественно из жалоб частных осведомителей, слухов и подозрений местных жителей; кроме того, в отличие от римского права, здесь не существовало жестких правил доказывания, которыми руководствовались присяжные заседатели как большой, так и малой инстанции при рассмотрении дел. Все, что требовалось, - это единогласный вердикт присяжных, а как он достигался, остается загадкой для историков. Учитывая легкость предъявления обвинений, неудивительно, что английские суды сочли злонамеренное обвинение достаточно серьезной проблемой, чтобы потребовать разработки специального судебного приказа и сопутствующего ему судебного процесса. Действительно, в XIII веке ложные обвинения в убийстве были популярным инструментом, используемым апелляторами (частными обвинителями) для принуждения людей к внесудебному соглашению в случае смерти, которая могла быть преступной; конечно, она могла быть и случайной, но таким образом, чтобы семья возлагала ответственность на ответчика. Стремясь получить компенсацию, а не наказание, проницательный обвинитель подает апелляцию (частное обвинение) только после того, как переговоры зашли в тупик, чтобы вернуть обидчика к продуктивному разговору. Как только они достигали соглашения, обвинитель отказывался от апелляции. Большое число апеллянтов, не доведших дело до конца, - по данным Дэниела Клермана, 57% прекратили апелляцию еще до того, как дело дошло до суда, - свидетельствует об эффективности ложного обвинения в убийстве для достижения успешного внесудебного урегулирования. Ложные апелляции стали настолько распространены, что Вестминстерский статут 1275 года ввел наказание в виде года тюремного заключения для тех, кто подал ложную апелляцию на убийство или любое другое тяжкое преступление. Такое наглое злоупотребление процессом обвинения, сильно завышающее число обвиняемых преступников, обусловливает нецелесообразность статистического сравнения средневековья и современности.

Слабые требования к формальным обвинениям в сочетании с несколько примитивным процессом расследования, основанного на мизерных ресурсах, несомненно, позволяют предположить, что некоторые из оправданных были фактически невиновны в предъявленных им обвинениях. Учитывая высокий процент бегства, те немногие, кто остался до суда, скорее всего, решили сделать это потому, что (1) они были невиновны или (2) они были виновны, но не настолько, чтобы быть приговоренными судом присяжных к смерти. В любом случае, если при статистическом анализе мы будем опираться на обвинительные заключения, а не на приговоры, мы окажемся в неудобной ситуации, с которой столкнулись Гивен и Ханавальт: "признать обвиняемого виновным, даже если он был оправдан".

Кроме того, прогресс современной медицины, несомненно, оказал существенное влияние на уровень насилия с летальным исходом. Как заметил Пол Э. Хейр в своей рецензии на книгу Гивена в 1979 г., в средневековой Англии "трупы часто появлялись в результате инцидентов, которые в наше время привели бы просто к визиту к врачу или короткому пребыванию в больнице". Вот лишь несколько чудес современного медицинского мира, которые мы воспринимаем как должное: знание теории микробов и значение хирургической гигиены, переливание крови, операции с применением анестетиков, рентгеновские и ультразвуковые технологии, антибиотики, обезболивание. Сегодня большинство людей, получивших огнестрельные или ножевые ранения, выживают, а в Средние века это было не так. Без анестетиков операции, направленные на исцеление, приводили некоторых пациентов в состояние шока. Без антибиотиков гноящиеся раны становились смертельными. Еще более проблематично то, что в медицинской теории того времени инфекция рассматривалась как ключевой этап процесса заживления. Если рана не зарастала естественным путем, английским хирургам рекомендовалось заражать ее, чтобы ускорить процесс. А как же детоубийство? Средневековый мир ничего не знал о синдроме внезапной детской смерти (СВДС), который сегодня составляет 92,6 случая на 100 тыс. живорождений в год. Филипп Гэвитт утверждает, что смерть от СВДС в эпоху позднего средневековья регулярно принимали за смерть от удушья, в которой обвиняли мокрых кормилиц. Здесь также необходимо учитывать неоднократные предупреждения средневековой церкви об опасности "наложения" (случайного удушения) ребенка. Если раньше историки рассматривали наложение как "вежливую фикцию для преднамеренного детоубийства", то в последнее время эти смерти стали рассматриваться как непреднамеренные, как побочный продукт опасности совместного сна на неровных поверхностях (соломенных кроватях), в зданиях с плохой вентиляцией. Очевидно, что различия в медицинских знаниях и технологиях сами по себе делают статистическое сравнение двух эпох нецелесообразным.

Самым большим препятствием для оценки уровня преступности (не только убийств) в средневековой Англии является тот простой факт, что мы не можем принимать средневековые обвинительные заключения за чистую монету. Частные обвинители часто прибегали к юридическим вымыслам, чтобы обойти ограничения жесткого общего права. Приведем два характерных примера:

(1) В целом тяжущиеся стороны предпочитали беспристрастное правосудие и быстрое решение королевского суда местному суду. Поэтому для того, чтобы дело рассматривалось королевскими судьями, они изощренно усиливали характер своих обвинений. Утверждение о нарушении мира короля (contra pacem), о нападении с применением силы и оружия (vi et armis) или о краже на сумму более 40 шиллингов были признанными юридическими фикциями, использовавшимися для передачи дела в юрисдикцию короля.

(2) Использование "билля Мидлсекса" - пожалуй, самая распространенная юридическая фикция. Для того чтобы дело о долге было передано в Королевскую скамью (что было значительно эффективнее, чем в Суд общей юрисдикции), обвиняемый фабриковал иск о преступном проникновении в Вестминстер, где Королевская скамья обладала уголовной юрисдикцией как местный суд. После того как обвиняемый оказался в тюрьме, фиктивный иск был полностью прекращен, а обвинитель перешел к рассмотрению долгового иска в Королевской скамье. В обеих этих ситуациях обвинения в совершении преступления были необоснованными.

Частные обвинители не были одиноки в манипулировании законом. Когда присяжные считали, что обстоятельства убийства не заслуживают смертной казни, они подгоняли детали протокола, чтобы добиться помилования. Так, под благосклонным руководством присяжных мужчина , обнаруживший свою жену во время секса с другим мужчиной, а затем быстро зарубивший любовника до смерти, превращался в жертву, загнанную в угол, которая бросается в бой только тогда, когда у нее нет другого выхода, поскольку ее жизнь находится в непосредственной опасности. Изменение обстоятельств дела происходило не во всех и даже не в большинстве обвинительных приговоров. Тем не менее, без параллельного сравнения всех деталей дела в судебной практике (от дознания до обвинительного заключения и судебного разбирательства), что редко удается сделать из-за плохой сохранности документов, невозможно определить, фальсифицировали ли присяжные факты по делу. Юридическим вымыслом проникнуты и обвинения в изнасиловании, выдвинутые против духовенства средневековой Англии. Недовольные неспособностью приходских священников исполнять обет безбрачия, разгневанные прихожане брали закон в свои руки, обвиняя их в изнасиловании. При этом обвинители прекрасно знали, что их непокорные священники не будут казнены как преступники. Осужденный священник претендовал на "пользу духовенства" - освобождение от суда в королевских судах; вместо этого он имел право быть судимым своими коллегами, т.е. священнослужителями. Таким образом, из королевского суда он попадал в епископский, где в перечень наказаний не входила казнь из-за запрета, наложенного на духовенство, не проливать кровь. Скорее, в епископском суде разгульный священнослужитель должен был ответить покаянием за свои (пусть и добровольные) сексуальные проступки, что, собственно, и было целью предъявления ему обвинения.

Еще более усложняет ситуацию то, что преступления тогда означали совсем не то же самое, что сегодня. Возьмем, к примеру, такое преступление, как изнасилование. Латинский глагол, используемый для описания преступления "изнасилование", - rapio, rapere, что означает "захватывать". Опираясь на это более широкое значение термина, юридические обвинительные заключения используют его в основном в двух сценариях: (1) соитие без согласия и (2) изнасилование, т.е. похищение без согласия. В обоих случаях речь идет не о согласии жертвы, а о согласии ее мужа или отца. В первую категорию иногда попадали и решительные женщины, которые выходили замуж против воли отца. В последней ситуации большинство женщин не только давали согласие на похищение, но и собирали чемоданы и были готовы уехать. Действительно, слишком часто "насильником" женщины оказывался член семьи , помогавший ей покинуть насильственный брак. Внимательное отношение к формулировкам обвинительного заключения позволяет определить, какие "изнасилования" также относятся к насильственным действиям сексуального характера. Присяжные включали "лексические дублеты" (фраза, придуманная Кэролайн Данн), такие как rapuit et cognovit carnaliter ("он изнасиловал ее и плотски познал ее") против rapuit et abduxit ("он изнасиловал и похитил ее"), чтобы уточнить характер преступления. Однако все остальные вышеупомянутые проблемы по-прежнему связаны с существующими записями.

Другие правонарушения, которые мы сегодня классифицируем как уголовные, в средневековом мире относились к более слабо выраженной гражданской юрисдикции и поэтому не фиксировались в коронных исках. Пролитие крови, драка, нападение, нанесение ран, бунт и бесчинства могли быть предметом иска в самых разных судах, и поэтому они оказались разбросанными среди гражданских юрисдикций местных, королевских и церковных судов. Уголовная юрисдикция также не включала в себя преступления, совершенные против или с участием духовенства. Таким образом, любое исследование, сконцентрированное исключительно на материалах королевских судов, не может дать полной картины средневекового насилия.

Пинкер никогда не видел протоколов средневековых судебных заседаний и не понимает, как работало право в Средние века. Поэтому неудивительно, что ничего из вышеперечисленного не учитывается в его рассуждениях о средневековых цифрах. Когда он сравнивает средневековую статистику с современной, он не понимает, что они измеряют совершенно разные вещи; без достоверной статистики вся аргументация Пинкера рассыпается. Он не может утверждать, что насилие снизилось со времен Средневековья, поскольку у нас нет реальных доказательств этого. Более того, совершенно неясно, насколько жестокими были Средние века.

Историографический контекст

По мнению Пинкера, убедить аудиторию в жестокости Средневековья - задача непосильная; однако для медиевистов более привычной претензией является кажущееся естественным смешение понятий "средневековый" и "варварский". Во многом это объясняется тем, что Элиас, хотя и является новичком для Пинкера, но уж точно не новичок для историков. Теория цивилизационного процесса Элиаса является одним из основополагающих текстов для исследований исторического насилия и неоднократно обновлялась за счет новых концепций с момента ее публикации в 1939 году и перевода на английский язык в 1969 году. Несомненно, наиболее глубокие размышления вызвала книга Мишеля Фуко "Дисциплина и наказание: Рождение тюрьмы" (1975). Фуко значительно повысил ставки, рассматривая средневековые монархии, использующие террор как инструмент государственного строительства. Для того чтобы заставить сопротивляться все возрастающему влиянию централизованной власти, государство устраивало публичные зрелища насилия, накладывая кару на тела тех, кто не проявлял должного уважения при столкновении с властью. Работы Фуко не фигурируют в библиографии Пинкера, однако, поскольку книга посвящена демоциду, его тень сильно нависает над исследованием.