Чтение онлайн

Борьба с не менее сенсационными и аисторическими взглядами Фуко на протяжении последних 45 лет заставляет медиевистов задаваться вопросом о том, насколько точным является его и Элиаса представление о средневековой эпохе. Никто не возражает против того, что средневековый мир был жесток: так оно и было. В средневековых проповедях регулярно рассказывается о том, как Бог мстит человеку, распространяя болезни, поднимая бури, поджигая дома и деревни, вызывая внезапную смерть. Акцент на распятии и страданиях Христа способствовал широкому распространению самонасилия среди адептов - от голодания до бичевания и т.п., о чем свидетельствует жизнь Генриха Сузо, доктора церкви, который спал на гвоздях и в течение восьми лет носил на спине крест в натуральную величину. Церковь не гнушалась назначать кающимся порку или тюремное заключение, если этого требовал характер греха. Светское право предписывало публичное повешение, сожжение, ослепление и кастрацию за совершение преступлений, а священнослужители во всеуслышание рекомендовали всем благочестивым христианам посещать казни в качестве средства, удерживающего от преступного образа жизни. Если насилию можно научиться, то средневековые мужчины, безусловно, учились этому дома, так как мужья должны были жестко управлять своими женами, детьми и слугами. Однако все это еще далеко от зарождающегося паноптикума, описанного Фуко.

Реакция средневекового исторического сообщества на тезисы Фуко могла бы отвадить Пинкера от написания книги, если бы он попытался прочитать хоть что-то из нее. История Фуко - это парадигма опасности, присущей аргументации на основе теории, а не доказательств, оставляющая его работу открытой для изучения учеными-архивистами, которые не стесняются обращать внимание на зияющую пропасть между фуколеанской теорией и реальным историческим опытом. В действительности насилие в Средние века вряд ли было "зрелищем". Англичане отправляли на смерть только самых закоренелых преступников. Палач" не был даже профессией в средневековой Англии, поскольку не было достаточно работы, чтобы держать человека занятым. В этом отношении средневековые англичане также не отличались от остальных европейцев. Как признает Тревор Дин, европейцы вообще испытывали "ужас перед пролитием крови в наказаниях", так что "когда проливалась кровь, это должно было быть оправдано исключительным характером преступления: особенно бесчеловечными действиями, повторным совершением преступления, серьезной угрозой общественной морали". Далекие от "оргий садизма", которые так ярко описывает Пинкер, средневековые казни "обычно проводились на улице, без свидетелей"; а поскольку казни обычно устраивались у городских ворот в качестве предупреждения приезжим, любое сообщение о власти государства обходило жителей города стороной. Возможно, самое главное, что присутствующие на казни не столько наслаждались муками казнимого, сколько участвовали в душераздирающей спасительной драме, призванной примирить кающегося с христианской общиной перед смертью. Судебные процессы по делам об измене были единственным исключением из правил. Они должны были быть жуткими, чтобы удержать будущих мятежников от взятия факела. Когда казнили Дафидда ап Груффидда, его приволокли к месту казни, сожгли его внутренности еще при жизни, повесили, обезглавили, а затем четвертовали, а части его тела разбросали по всей Англии для предупреждения. Однако на протяжении Средневековья подобной казни подвергались лишь немногие политические предатели, что опять-таки не соответствует воображаемой планке Пинкера.

Даже применение пыток в средневековый период было более мягким, чем это представляют Фуко и Пинкер. Важно отметить, что англичане не применяли пытки, но в XIII веке некоторые континентальные суды возродили римскую практику, причем исключительно для получения признания, а не в качестве наказания, как пишет Пинкер. Пытки не были частью обычного судебного процесса; скорее, это было крайнее средство, для тех случаев, когда обвиняемый считался виновным, но доказательства не соответствовали высоким стандартам доказательности ius commune: два свидетеля или признание. Кроме того, закон устанавливал ограничения на его применение: пытки могли применяться только при совершении смертных преступлений; обвиняемого нельзя было калечить или убивать; при пытках должен был постоянно присутствовать врач; пытки не могли применяться дольше, чем требуется для произнесения молитвы, и т.д. Когда речь заходила о правовом обращении с еретиками или ведьмами - преступлениями особо тревожного характера, - неизбежно происходило послабление правил, но инквизитор не получал карт-бланш на то, чтобы поступать по своему усмотрению.

Насилие также не было направлено только на тело. Фуко объясняет применение телесных наказаний средневековой судебной системой как продукт феодальной экономики. Поскольку "деньги и производство... все еще находились на ранней стадии развития", в поисках значимого наказания государство остановилось на теле как "единственной доступной собственности". Пинкер, похоже, в целом согласен с этим тезисом. Конечно, правовые кодексы той эпохи подкрепляют это впечатление. Еще в "Leis Willelme" XII века английское законодательство предписывало кастрацию и ослепление за изнасилование, измену, браконьерство и целый ряд других преступлений. Однако, если посмотреть на ситуацию в целом, можно обнаружить более мягкий подход. Физическое увечье было придумано как милосердная альтернатива смертной казни, но найти вне литературы случаи, когда эти наказания действительно приводились в исполнение, не так просто, как кажется. Как правило, насилие, применяемое государством, было направлено на кошелек человека, хотя даже такие приговоры могли быть отменены, если это было проблематично, например, в случае мирных соглашений, заявлений о бедности или признаний. Даже Робер т Мучемблед, чья собственная история раннего современного насилия отражает многое из того, что говорят Пинкер и Фуко, вынужден признать ненасильственные наказания средневекового государства, в котором "судебные штрафы составляли основу системы". Для читателей Элиаса, Фуко и Пинкера штрафы и компенсации - гораздо менее "сексуальный" способ наказания преступников, но это было эффективное средство обеспечения законности.

Все эти историографические выкладки не означают, что историки единодушно отвергают Элиаса, Фуко или Пинкера. Среди ранних модернистов, в частности, есть сильный контингент сторонников мнения о том, что общество с течением времени становилось все менее жестоким, в частности: Роберт Мучемблед (2011), Джеймс Шарп (2016) и Мэтью Локвуд (2017). Что ранние модернисты видят в теориях уменьшения насилия, чего не замечают медиевисты? Объяснение, возможно, кроется в интенсификации насилия в XVI и XVII веках. Многие виды насилия, которые часто ошибочно ассоциируются со средневековым миром, на самом деле были ранним модерном. Например, порка не была наказанием, применявшимся средневековым государством; впервые она была введена в судах общего права в соответствии с Законом Генриха VIII о бродягах 1530 г. (22 Hen. VIII, c. 12) в качестве меры устрашения за бродяжничество. Парламент, видимо, счел наказание эффективным, поскольку законодательство XVI-XVII веков расширило сферу его применения, включив в нее также незаконнорожденность, попрошайничество, пьянство, сексуальные преступления и даже сумасшествие. Безусловно, тюдоровский режим стал первооткрывателем широкого спектра новых форм наказания, граничащих с жестокими и необычными. При Генрихе VII парламент ввел клеймение людей в качестве уголовной практики: по закону 1487 г. лица, претендующие на духовное звание, должны были клеймиться на большом пальце буквой "Т" (вор) или "М" (убийца), чтобы на теле осужденного преступника было публично объявлено о его преступном прошлом (в этом смысле осужденный фактически носит свои "документы" на теле). В XVI-XVII вв. чиновники расширили функциональность этой практики, используя клейма для обозначения самых разных преступных деяний: A (abjuror), V (vagabond), F (fraymaker) или B (blasphemer), а само клеймо размещалось на большом пальце, щеке, лбу или груди преступника. Прибивание уха преступника к столбу также было тюдоровским новшеством. Печально известный Томас Барри, осужденный за подстрекательство к клевете за распространение слухов о смерти короля, умер в 1538 г. от шока после суточного стояния на столбе на рыночной площади Ньюбери, оба уха которого были пробиты гвоздями. Удаление ушей и рук материализовалось в качестве наказания за многочисленные преступления и во времена правления Генриха VIII. Кроме того, печально известный король был ответственен за введение рабства по найму и смерти через кипячение. Во время правления его дочери Елизаветы парламент принял закон, предписывающий отрезание ушей и вырезание ноздрей для тех, кто занимается подлогом. Все более жестокие наказания в английском общем праве , возможно, были разработаны по образцу континентальной тенденции. В немецком мире Конституция уголовного права Каролины (ок. 1532 г.) "проложила путь к более широкому применению судебных пыток и телесных наказаний", что, по мнению Гая Гельтнера, характерно также для французов и голландцев раннего Нового времени. Безусловно, судебные эксперименты такого масштаба отражают широко распространенную напряженность, вызванную бесчисленными недугами раннего Нового времени: религиозной реформацией, повальным увлечением ведьмами, периодическими вспышками чумы и потогонной болезни, эндемическими войнами и экономической депрессией. Укоренившиеся в этой сложной эпохе ранние модернисты, видимо, воспринимают все, что приходит после нее, как глоток свежего воздуха. Конечно, с точки зрения медиевиста, самого существования этого периода достаточно, чтобы разрушить линейный взгляд Пинкера на историю.

Заключение

Больше всего медиевистов раздражает в книге Стивена Пинкера то, что он не особенно интересуется Средними веками. Скорее, эта эпоха является для него просто отправной точкой, с которой он применяет хорошо известную историческую теорию, добавляя к ней свой собственный психологический поворот. Однако при этом Стивен Пинкер занимается созданием истории, не удосуживаясь признать, что это дисциплина со своими правилами и методами. Можно представить, что Пинкер мог бы сочувствовать возмущению историка, если бы психолог-любитель, не имеющий даже начального представления о психологической теории, попытался восстановить пьедестал, с которого много лет назад упал Зигмунд Фрейд. Тем не менее, в этом отношении историкам следует признать, что Пинкер - не проблема, а всего лишь симптом. Сегодня даже среди образованных людей история не часто воспринимается как конкретная дисциплина, требующая подготовки и опыта, как физика или математика. Историки не прилагают достаточных усилий, чтобы донести до мира то, чем мы занимаемся: в частности, мы не просто читаем работы других историков и пересказываем их под несколько иным углом зрения. В моем случае быть историком означает проводить дни и недели в далеких, порой недоступных архивах, читая грязные, рукописные и сокращенные документы на латыни или англо-норманнском юридическом французском языке; читать много-много работ историков, чтобы убедиться, что я понимаю, как моя точка зрения согласуется с их (или нет); и быть в состоянии провести исторический анализ, который придает смысл всему, что я прочитал в архивах.

Несмотря на сомнительный характер истории Пинкера, реакция на его книгу несет в себе важный урок для историков: Послание Пинкера доходит до масс, а наше - нет. Почему академические истории в Северной Америке читаются не так охотно, как их популярные аналоги? Безусловно, это тот вопрос, который мы должны решить в следующий раз.

Глава 9. История, насилие и Просвещение

Филипп Дуайер

В четвертой главе книги "Лучшие ангелы нашей природы" Стивен Пинкер объясняет одну из причин того, что мы живем в самую мирную эпоху в истории человечества. Все это произошло не только на Западе, но и во многих других странах мира на "узком отрезке истории" с конца XVII до конца XVIII века. Он имеет в виду период, известный как Просвещение, во время которого "появились первые организованные движения за отмену социально одобряемых форм насилия, таких как деспотизм, рабство, дуэли, судебные пытки, суеверные убийства, садистские наказания и жестокое обращение с животными, а также первые зачатки систематического пацифизма". Институционализированное насилие - под которым Пинкер подразумевает человеческие жертвоприношения, пытки, преследование еретиков и ведьм - стало подвергаться сомнению мыслителями эпохи Просвещения, что привело к быстрому упразднению этих институтов.

Эти изменения были вызваны не только идеями - по мнению Пинкера, Просвещение было "последовательной философией", - но и революцией в чувствах, когда люди начали сочувствовать (курсив Пинкера) и перестали быть "равнодушными" к страданиям других. Эти две силы - разум и сочувствие - объединились в "новую идеологию", которая поставила "жизнь и счастье в центр ценностей", что в конечном итоге привело к торжеству "разума" над суевериями. Торжество разума, который Пинкер определяет как "применение знаний и рациональности в человеческих делах", в конечном счете и привело к общему снижению уровня насилия. Если разум восторжествует, то исчезнет и его противоположность - невежество и суеверие. Идеи о том, что "боги требуют жертв, ведьмы произносят заклинания, еретики попадают в ад, евреи отравляют колодцы, животные бесчувственны, дети одержимы, африканцы жестоки, а короли правят по божественному праву", обязательно будут опровергнуты как "бред", что подорвет любые основания для насилия. Это то, что Пинкер называет "прогрессом". Разум" позволяет; более того, он может заставить людей "признать бесполезность циклов насилия" и "переосмыслить насилие как проблему, требующую решения".

В основе "Лучших ангелов" лежит, если хотите, утверждение, что насилие - это проблема, что оно иррационально и может быть решено путем применения рационального мышления. Мантра "разум" используется Пинкером не только в качестве исторического объяснения, но и переносится в его профессиональную деятельность. Пинкер, таким образом, противопоставляет себя своим критикам как "голос разума", что никогда не проявлялось более ярко, чем в вышедшей в начале 2018 года книге "Просвещение сейчас: The Case for Reason, Science, Humanism, and Progress". Написанная отчасти как ответ критикам "Лучших ангелов", Пинкер выставляет себя хранителем ценностей Просвещения, поскольку никто другой "не готов их защищать". Задумайтесь на минуту о надменности этого заявления. Пинкер назначил себя защитником Просвещения, не считаясь со многими учеными, которые посвятили годы своей жизни тому, чтобы исследовать, писать и объяснять широкой аудитории смысл и значение Просвещения.

Как и у всех полемистов, стремящихся доказать свою правоту, в этих утверждениях достаточно всего, чтобы придать им видимость достоверности. Действительно, есть утверждения, с которыми могут согласиться те, кто не очень хорошо разбирается в историографии Просвещения. Но, как я надеюсь показать далее, Пинкер неверно описывает историю Просвещения и то, что оно на самом деле собой представляло. Оно никогда не было "целостной философией", которая оставалась бы неоспоримой для мыслителей XVIII века, не говоря уже о XX. Представляя Просвещение как эпоху "разума" и гуманизма, он также неверно характеризует контрпросвещение, противопоставляя такие идеологии, как якобинство, нацизм и большевизм , как противоположность разуму. Это означает, что Пинкер, по сути, утверждает, что Просвещение = разум = снижение насилия, в то время как Контрпросвещение = отказ от разума = рост насилия. Но, как мы увидим, эти уравнения игнорируют ряд важных историографических вопросов, включая споры о насилии и современности.

Наконец, представления Пинкера о разуме и причинно-следственных связях в истории наивны. Представление о том, что идеи определяют историю, спорно, если вообще возможно доказать, в то время как причины уменьшения некоторых форм насилия, например убийств и пыток, часто связаны с обыденными практическими причинами. Убийства и применение судебных пыток европейскими державами начали снижаться задолго до второй половины XVIII в., т.е. задолго до того, как идеи Просвещения могли оказать какое-либо влияние на статистику. С другой стороны, другие формы насилия, такие как рабство, публичные казни и сексуальные посягательства, сохранялись на протяжении всего XIX и в XX веке. Несмотря на то, что за последние 200 лет изменилось отношение к некоторым формам насилия, не существует очевидной корреляции между этим отношением и реальным уровнем насилия. Насилие - гораздо более сложное понятие, которое часто обусловлено не суеверием или неразумием, а вполне "рациональными" мотивами, что и продемонстрировали всему миру нацисты. Иными словами, нельзя четко разграничить рациональное и иррациональное в человеческих мотивах.