Чтение онлайн

Воины были во многом виноваты в насилии в период Воюющих государств, но в первой половине XVII века они хлынули из сельской местности в столицы своих городов-замков, что, несомненно, приветствовалось сельскими жителями. Никто не мог одновременно быть и воином, и простолюдином, люди должны были выбирать свой статус, и это решение в значительной степени оставалось неизменным для их потомков. Знаменитые "охоты на мечи" предыдущего гегемона, Тоётоми Хидэёси, продолжались и при Токугава, изымая многие виды оружия из рук невоинов. Поскольку средства и носители насилия были в значительной степени монополизированы режимом, в сельской местности сократилось макронасилие, а в городах, особенно в Эдо, который был больше любой европейской столицы, усилилась урбанизация. Путешествовать стало безопаснее, торговля расширилась, и, как отмечает Суда Цутому, сёгунат поощрял простолюдинов обращаться с жалобами к местным властям, а не убивать друг друга для решения проблем - "такова была мудрость общества, избегавшего насилия".

Если сильное государство рассматривается как одна из причин снижения уровня насилия, как предполагают историки ранней современной Японии, то и "цивилизационный процесс" используется для объяснения умиротворения самураев. Идеальное государство в современной восточноазиатской политической философии предполагало баланс между "гражданским" и "военным", причем на протяжении всей истории Китая и Кореи предпочтение отдавалось первому. В отличие от Китая и Кореи, в Японии отсутствовала значительная чисто гражданская литературная традиция. Гражданское дворянство и духовенство выполняли функции бюрократов на протяжении большей части досовременной истории Японии, но начиная с XVII в. самураи занимали такие должности в многочисленных уделах и сёгунате. Социальный историк Эйко Икегами утверждает, что идентичность воина перешла от представлений о чести и гордости, основанных на боевом насилии, к представлениям о самоконтроле и образовании, от воина к грамотному человеку. Церемониал долгое время интересовал самых элитных воинов, теперь же даже от низкорослых воинов требовалось знание основ. Государство криминализировало любую форму личной борьбы, включая дуэли, объявило вне закона самоубийство после смерти своего господина (дзюнси) и в целом "приручило" самурая. Один самурайский обозреватель начала XVIII века даже жаловался на молодых воинов: "Так много мужчин теперь, кажется, имеют пульс женщины". Конечно, Пинкер одобрил бы эту феминизацию.

Жалобы старых самураев на то, что самураи "сегодняшнего дня" уже не знают, что значит быть воином, иллюстрируют основное напряжение в самурайской идентичности. Они говорят о необходимости сохранения насилия, пусть даже в сдержанной форме, как части статусной группы воинов. Насилие не могло исчезнуть полностью, но, напротив, было процессуально оформлено. Хотя драки и поединки между самураями карались смертью, независимо от причины или инициатора, самурай имел право зарубить оскорбившего его несамурая, убить прелюбодейную жену и ее любовника, отомстить за убитого отца или дядю, если он обращался по местным бюрократическим каналам, собирал свидетелей и получал письменное разрешение на убийство. Пресловутое "ритуальное самоубийство" (сэппуку) стало институционализированным способом казни, который был уделом только самураев. Даже он стал более цивилизованным, перейдя в XVII в. от фактического расчленения к простому жесту, протягиванию короткого меча или веера, который означал, что экзекутор должен отрубить голову. К концу периода Токугава, утверждает Икегами, "прямая связь между самурайской честью и применением насилия постепенно ослабела, и четко сформировалась новая этика самураев как законопослушных "организационных людей".

По мере того как самураи становились все более "прирученными", гротескные наказания отступали на второй план, и преобладали представления о доброжелательности, происходил рост беспорядка и насилия. Другими словами, рассуждая о "приручении" или "цивилизации", мы должны спросить, кого приручают в процессе цивилизации; и, в зависимости от того, как определять "насилие", действительно ли в Европе или, в данном случае, в Японии было меньше насилия, несмотря на видимость более "цивилизованного" поведения и отсутствие "войны"? Более того, были ли люди в Европе столь жестокими до процесса цивилизации? И точно так же, неужели самураи были настолько агрессивны, и их честь требовала насилия, что их вообще нужно было укрощать? Аргумент "эпоха мира", возможно, просто неверно оценивает идеологические претензии режима Токугава, который рекламировал себя как провозвестника мира, преувеличивая варварскую природу воинов до Токугава. Самураи Токугава могли быть более жестокими, чем их предшественники, несмотря на отсутствие макронасилия. Даже приведенный Икэгами пример типичного воина низкого ранга, относительно бедного самурая по имени Бундзаэмон, который вел скромную жизнь, "не переставал записывать в свой дневник разговоры о городе, все местные убийства, любовные самоубийства, преступления страсти, сексуальные скандалы или акты мести. Он также с нетерпением ждал возможности испытать свой меч на трупах в рамках обучения владению мечом".

В XVII в. нередко в программу обучения самураев-подростков входило убийство бродячих собак, а затем отработка навыков владения мечом на преступнике. Отказ обезглавить преступника считался трусостью, и в одном из леденящих душу примеров самурайский автор "ручался, что обезглавливание товарища вызывает приятные ощущения". Другой автор XVIII века, размышляя о XVII веке, отмечает, что низкие помощники или камердинеры, виновные в совершении преступления, давали самураям возможность испытать свои клинки, проводя казни в уединении собственного дома, но такая практика либо больше не поддерживается, "либо господа стали более благосклонными, и старые обычаи угасли".

Сильное государство могло привести к снижению уровня макронасилия среди воинов, но даже без европейского Просвещения государство также снизило интенсивность и частоту наиболее жестоких наказаний. Как показал Дэниел Боцман, к концу XVII века постепенно исчезли жуткие казни и жестокие пытки, а те, что остались, проводились вне поля зрения. То, что часто забывается в рассказе Норберта Элиаса о публичном исчезновении пыток и наказаний, объясняется не тем, что люди перестали поддерживать насилие, а тем, что они просто не хотели его видеть. Как красноречиво говорит Барри Вон, Элиас "не связывает наступление цивилизации с исчезновением насилия, а лишь с его затуханием".

Если в раннем периоде современной истории Японии и наблюдалось снижение уровня некоторых форм насилия, то это произошло до начала взаимодействия с Западом. Начиная с XVII века, задолго до влияния западных реформ в области уголовного наказания, свидетельства показывают, что режим воинов учил офицеров и тюремщиков проявлять сострадание, а не жестокость, воздерживался от пыток беременных женщин и никогда не казнил детей за убийство. Буддийские и конфуцианские представления о добродетели, благопристойности, благожелательности и милосердии влияли на поведение государства в процессе заключения и наказания, но эти же идеалы заставляли режим выставлять напоказ отрубленные головы, давая понять людям, что он выполняет свой долг по защите народа, проявляя то, что Боцман называет "кровавой благожелательностью". Именно во имя гуманности, благожелательности и заботы о сохранении стабильности в столице Эдо сёгунат выставлял головы в качестве "тел как указателей" для проезжающих в город и выезжающих из него. Иными словами, политическая идеология режима, будучи умиротворителем царства, использовала насилие для демонстрации того, что она делает добро, подобно тому, как современные государства используют практику насильственного лишения свободы, чтобы показать гражданам, что государство выполняет свою работу по устройству народа.

Ранняя современная Япония, казалось бы, заслуживает эпитета "эпоха великого мира". Однако подводный камень понятия "эпоха мира" заключается в том, что под ним обычно подразумевается мир между воинами, заключавшийся в отсутствии войн, а как же все остальные? Урбанизация привела к экономическому динамизму, но в Эдо банды безработных самураев нападали на простолюдинов ради развлечения, а простолюдины создавали банды для ответных действий; один ученый предположил, что до XVIII в., возможно, только город Осака заслуживал названия "pax Tokugawa". Другой историк отмечает более 3000 зарегистрированных крестьянских восстаний, два крупных мятежа и несколько неудачных попыток свержения сёгуната, в результате чего эта эпоха кажется "ничем иным, как двумя с половиной веками мира". Крестьяне, участвовавшие в восстаниях, обычно не нападали на людей и лишь иногда уничтожали имущество. Зачастую они были не более чем шествиями и не носили "революционного" характера. Однако с течением времени частота и степень насилия возрастали: с минимального показателя в 5,3 восстания в год в период с 1590 по 1720 год до почти 24,4 в год в период с 1830 по 1871 год. С конца XVIII века восстания не соответствовали общепринятым нормам, в которых люди не пострадали, а включали личные нападения, кражи и поджоги. Вместо того чтобы во время восстаний носить с собой сельскохозяйственные орудия как символ своего статуса, а не как оружие, они теперь носили шесты и мечи. Новые "злые банды" (akuto), как их называли сельские жители, состояли из молодых недовольных мужчин, которые часто организовывались в полуформальные "молодежные группы", первоначально призванные помогать сельскому обществу, планируя и проводя фестивали, работая над местными общественными проектами и выступая в качестве посредников в конфликтах. В периоды экономических трудностей они обращали свой гнев против местных властей. И степень, и тяжесть этих восстаний были обусловлены макроструктурными изменениями в экономике: даже когда все большее богатство концентрировалось в руках купцов , рост незащищенности приводил к насилию среди бедных. Иными словами, даже если допустить, что произошла большая "цивилизация", и самоконтроль умиротворил часть людей, структурная "мягкая коммерция" всегда оказывается неблагоприятной для кого-то другого. Более того, как утверждает Суда Цутому, не коллективная идентичность способствовала этому насилию, в отличие от Пинкера, который превозносит индивида над группой в распространении ненасилия, а распад коллектива, который характеризует это явление - индивиды стремились помочь себе, а не группе.

Действительно, насилие среди молодежи сохранялось на протяжении всего периода правления Токугава. Современные наблюдатели отмечали, что дети участвовали в масштабных шуточных войнах, насчитывавших по несколько сотен человек одновременно. Они вооружались бамбуковыми копьями и вызывали друг друга на поединок. В начале XIX века в Эдо разразилось несколько таких детских "войн". Как и в случае с восстаниями, рост частоты и интенсивности насилия среди молодежи - "эпоха злобной молодежи", как назвал ее один из исследователей, - насколько можно судить, совпал с беспорядками, стихийными бедствиями и экономическими неурядицами, начавшимися в 1890-х годах. Мы не располагаем статистическими данными о демографических последствиях такого насилия, о том, привели ли эти события к значительному сокращению населения или замедлили его рост, но насилие над младенцами - детоубийство - было достаточно распространено, по крайней мере, в северо-восточной Японии, чтобы резко повлиять на сокращение численности населения в самые неблагоприятные десятилетия. Тем не менее, чем объясняются эти кажущиеся всплески насилия, возникающие из ниоткуда? В Японии эпохи Токугава происходила все большая монетизация и коммерциализация, от которых выигрывала невоинственная богатая элита. Однако экономические выгоды предпринимателей не приводили к расширению их участия в политической жизни. Более того, каждый экономический выигрыш одной небольшой группы сопровождался многочисленными экономическими потерями: недовольной, не имеющей работы молодежью с ограниченными возможностями. На политической вершине наследственная каста воинов, какими бы прирученными они ни были, обязана своим существованием жестокому прошлому. Это насилие прославлялось в массовой культуре и могло быть использовано любым человеком для оправдания своего сопротивления существующему порядку.

Отход от кровавого мира XVII в. начался при пятом сёгуне Токугава Цунаёси (1680-1709 гг.). Позже его высмеяли за "законы сострадания", согласно которым причинение вреда животным, особенно бродячим собакам, которые стали досаждать жителям Эдо, каралось смертной казнью. Псарни для десятков тысяч собак, содержавшиеся на средства жителей Эдо, принесли ему прозвище "собачий сёгун". Законы распространялись и на сострадательное отношение к людям. В конце концов, законы оказались слишком строгими, без сомнения, дорогими и неуправляемыми, и были отменены сразу после его правления. В целом, однако, он попытался сместить диаду воинской и гражданской культуры в сторону культуры. Он пресекал поведение воинов, вводил новые налоги, обесценивал монеты и проводил другие реформы, положив начало периоду экономического благополучия и культурного расцвета. По крайней мере, один конфуцианский ученый сетовал на то, что во времена Цунаёси убийство обиженного простолюдина на месте стало редкостью и что "стало модным спорить о том, что убивать людей негуманно".

Согласно общепринятому представлению о ранней современной Японии, эпоха мира закончилась в XIX веке. Ряд взаимосвязанных событий, происходивших как внутри Японии, так и за ее пределами: западные страны, антагонистом которых выступали США, навязали японцам неравноправные договоры после нескольких столетий отсутствия контактов с Западом, последующий гнев на сёгунат Токугава из-за этих договоров, вновь обретенные лоялистские чувства к императорскому институту, споры о престолонаследии в клане Токугава, стихийные бедствия и экономические неудачи - все это вылилось во вспышку гражданских войн, восстаний и убийств в домене. В 1868 г. сёгунат Токугава распался, а сопротивление армий, сражавшихся от имени молодого императора Мэйдзи, продолжалось до 1869 г. (война Босин). Число погибших в эпоху Реставрации Мэйдзи точно не установлено, но составляет около 30 тыс. человек.