Чтение онлайн

– Что? – удивленно уставился на него младший брат.

– Согласись, глупо отправляться всем вместе на охоту за одной тварью, – пояснил Николай Васильевич. – Ребятам нужна практика, но одних их отправлять слишком рано. При этом бросать лагерь без присмотра тоже опасно. Кто-то должен остаться на случай, если эти убийства призваны всего лишь отвлечь нас от чего-то действительно важного. И уж прости, но в горы эти два балбеса пойдут только под моим присмотром. А значит, твое место – здесь. И до нашего возвращения – никаких рейдов на турецкую территорию. А то, думаешь, я не знаю о твоих похождениях? Не хватало мне еще брата от шальной османской пули потерять. Или того хуже – от своего же дурного часового, который пальнет, не разбираясь!

– Как скажешь, – вынужден был согласиться Михаил. Он действительно, утратив всегдашнюю осторожность, позволял себе исчезать по ночам и рыскать за линией фронта в поисках достойного противника. И не важно, в сабельном ли бою или делах оккультных.

Сборы прошли быстро. Улучив момент, когда Николай Васильевич вышел поговорить с хозяином дома, Михаил сам провел ревизию походных мешков братьев и, отвесив обоим шутливые подзатыльники, доходчиво объяснил, что стоит оставить, а что, наоборот, взять с собой. Поэтому утром у их отца не нашлось ни одного повода придраться к подготовке сыновей. Николай бросил подозрительный взгляд на их дядю, но тот с невинным видом пожелал им удачи и объявил, что планирует подремать еще часик. Владимир в этот момент страшно ему завидовал – ночь перед походом для него выдалась бессонной. Он ворочался на походном лежаке, тер слипающиеся глаза, но никак не мог заснуть. Мысли путались – заученные подробности жутких убийств сменялись не менее мрачными ожиданиями от предстоящей охоты. Утро младший из Корсаковых встретил абсолютно разбитым. Предрассветная темень и пронизывающий ледяной ветер, встретившие его на улице, настроения не улучшили.

Обещанный эскорт ждал их на южном выезде из города. Четверо казаков в обязательных папахах с перекинутыми через плечо трофейными самозарядными штуцерами смерили прибывших оценивающими взглядами, но промолчали. Выглядели они на удивление похожими: кряжистые, усатые, с обветренными лицами и морщинками, залегшими в уголках глаз. Рядом с казаками паслись семеро коней, уже оседланных.

– Кто старший? – спросил Николай Васильевич. Вперед выступил седеющий казак с короткими волосами и усами, плавно переходящими в бакенбарды.

– Я, вашбродь. Урядник Белов, – представился командир.

– Знаешь, зачем нас посылают?

– А то ж, вашбродь. Супостата изловить, что болгар стращает. Я ить, если дозволите сказать, ужо охотился за этим страхолюдом, да не поймал…

– А что так? Следов не оставляет?

– Э нет, вашбродь. Оставляет. Сколько угодно оставляет. Да токмо следы те то теряются, то меняются.

– Как это, «меняются»? – заинтересовался Николай Васильевич.

– А так. Идешь по следу, значит, сапог. Мужицких, значит. Он приводит к дому, где тать тот похозяйничал. А выходят оттудова уже совсем другие следы. Маленькие. Не то женские, не то дитячьи.

– Вот оно что… – задумчиво покивал старший Корсаков и повернулся к сыновьям: – Запомнили?

Ответа он ждать не стал – и так было ясно, что любые новые сведения о твари, на которую они открывают охоту, будут на вес золота и не пройдут незамеченными мимо братьев.

– Смотри, Белов, – извлек тем временем из-за пазухи свернутую карту Николай Васильевич. – Мы вчера попытались понять, как этот ваш тать двигается, и вот что получилось. Видишь?

– Вижу, вашбродь. Аккуратненько так идет. С запада на восток.

– И между местами убийств каждый раз верст двадцать, – добавил отец. – А значит, нам бы постараться его опередить. Вот деревенька, Зорница. Думаю, нам бы надо там оказаться, и побыстрее.

– Это можно. К езде-то привычные? – иронично сощурился казак.

– Не сомневайся, Белов, привычные, – спокойно ответил Николай Васильевич.

До Зорницы доскакали еще затемно, но уже на подъезде Корсаковы поняли, что опоздали. Деревня ничем не отличалась от сотен других – маленькое скопление жилищ у подножия каменистых холмов. Крыши домов покрыты соломой или черепицей, а сами дома построены из местного камня, с небольшими окнами и деревянными дверями. Грязные немощеные улицы стояли пустыми: весь народ собрался на куцей площади перед храмом. В обычные дни тут бы шла торговля или шумел деревенский кабак. Но не сегодня. Сегодня над Зорницей слышался безутешный бабий плач.

Смоленск, 1881 год

При свете дня переулок выглядел исключительно обыкновенным, разве что чересчур грязным от обилия пролитой воды.

– Долго отмывали, наверное? – скептически огляделся вокруг Корсаков.

– Ах да, простите, Владимир Николаевич, что не оставили груду кровавых ошметков тухнуть на жаре целых два дня, пока вы не пожаловали! – Кудряшов не дал ему спуску.

– Touche, — признал Корсаков. – Что ж, попробую что-нибудь отыскать.

– Только не тяните, – бросил околоточный. – Таких зверств у нас отродясь не было. Народ напуган. Уже даже начали поговаривать, что из Веселухи по ночам слышатся чьи-то голоса…

Владимир лишь фыркнул. Башню Смоленского кремля, прозванную Веселухой, народная молва всегда связывала с событиями жуткими и сверхъестественными. Даже ее прозвание появилось не на пустом месте. При постройке смоленской крепости рабочих ждало нежданное препятствие – в одной из стен беспричинно появлялась трещина, которую невозможно было заделать никакими средствами. Зодчие отправились к колдунье, которая молвила: чтобы крепость стала неприступной, а стены стояли крепко, необходимо выбрать самую красивую девушку в Смоленске и замуровать ее в одной из башен. Девицей этой стала прачка, прозванная Веселухой за то, что громко пела и смеялась, пока полоскала белье в Днепре. Но выбор дорого стоил зодчим. Замурованная в башне девушка не рыдала и не молила о пощаде. Она громко и звонко хохотала. Даже после того, как должна была, по всем расчетам, умереть от голода и жажды, жуткий смех продолжал слышаться над смоленскими холмами. Прошло почти три сотни лет, но до сих пор смоляне утверждали, что иногда тихими лунными ночами слышат хохот Веселухи и видят прекрасную девушку в белом платье, танцующую у крепостных стен. Корсакова эти истории лишь веселили – еще в детстве они с братом не раз забирались в пустую башню, даже ночью, но никаких призраков так и не встретили… Владимир отогнал мысли про Петра и сосредоточился на осмотре.

Обыкновенным переулок выглядел лишь на первый взгляд. Трагедия, что в нем произошла, оставила неизлечимый шрам, избавиться от которого куда сложнее, чем от запекшейся крови. Горожане, проходящие по Благовещенской, шумной и многолюдной в это время дня, как-то незаметно для себя старались не заглядывать в переулок и ускорять шаг, спеша пройти мимо. Говорят (и справедливо), что в госпитальные стены навсегда впитывается запах болезни, от которого никуда не деться. Здесь же чувствовался даже не запах, а тяжелый дух настоящей бойни.

– Тело нашли у стены? – спросил Корсаков.

– Можно и так сказать, – ответил Кудряшов. – У стены. И на земле. И на крыше. И вон на том дереве. Но да, добрая, так сказать, доля покойного лежала аккурат у стены.

Владимир присел рядом с указанным местом. Пользоваться даром сейчас, зная, что произошло в переулке, очень не хотелось, но выбора ситуация не оставляла. Он внутренне сжался, глубоко вздохнул – и коснулся рукой шершавой кирпичной стены…

Обычно дар позволял Корсакову увидеть картину произошедшего глазами человека, на чей след он наткнулся. Причем «произошедшее» – понятие растяжимое. Дар оставался капризным, поэтому предугадать, что откроется его внутреннему оку, Владимир не мог, да и не всегда понимал, в каких обстоятельствах ему удастся ухватиться за картину прошлого.

Но видение, явившееся здесь, в смоленском переулке, человеку не принадлежало.

Корсаков провалился в бесплотное ничто, сгусток первородной, добиблейской тьмы – живой, разумной, но непривычный к пяти человеческим чувствам. Картины, которые существо наблюдало чужими глазами, разъяряли его своей примитивностью. Звуки резали уши. Запахи выворачивали наизнанку. Вонючая жидкость из металлической емкости оставляла дрянной привкус на языке. Осязание… Что ж, осязание, по крайней мере, давало возможность выплеснуть всю испытываемую ненависть от пребывания в столь непригодном для нее теле. Это чувство для него было привычным, двигало им, искало схватки, крови, выхода для нечеловеческой жестокости.