Чтение онлайн

Василий Александрович умел, во-первых, разглядеть настоящий талант, а во-вторых – подобрать ключик к любому человеку. И как-то незаметно Жозеф Верне сделался из раненого пленника верным и незаменимым помощником Корсакова, настоящей тенью своего патрона. Особенно когда узнал, чем на самом деле занимается Василий Александрович, как и пять поколений его предков. Корсаков даже стал крестным его первенца – мальчика назвали Жоржем.

А младший Верне со временем продолжил дело старшего. Жорж ассистировал в расследованиях Николаю Васильевичу, отцу Владимира, пока не повредил ногу во время их не слишком удачного вояжа в Вену по следам бежавшего польского чернокнижника. С тех пор он переквалифицировался в камердинеры и безвылазно осел в усадьбе, взяв на себя заботы о комфорте и безопасности приютившей его семьи.

– Доложить вашей матушке, что вы прибыли? – осведомился Жорж.

– Не стоит, я сам ее порадую, – отказался Корсаков. – Сначала я хотел бы проведать Петра…

– О, – только и сказал камердинер. – Конечно, как вам будет угодно.

Брат ждал Владимира у домовой церквушки, что стояла на краю усадебных угодий. Место для нее было выбрано идеально – на вершине пологого зеленого холма, спускающегося к бурной узкой речушке и лугу за ней. Детьми они любили наперегонки сбегать вниз, с брызгами влетая в воду, студеную даже в самый жаркий день.

Сейчас Петр стоял на краю холма, задумчиво обозревая раскинувшуюся перед ним панораму.

– Итак, ты наконец-то вернулся домой? – поинтересовался он, не оборачиваясь к брату.

– Да, – кивнул Владимир, встав рядом. – Как ты и хотел.

– Да ладно, чего уж там, – усмехнулся Петр. – Мы оба прекрасно знаем, что ты сам этого хотел.

– Тут не поспоришь, – согласился Корсаков. – Знаешь, мне тебя чертовски не хватает…

Владимир опустился на корточки перед скромным гранитным надгробием. Аккуратные позолоченные буквы на нем гласили: «Петр Николаевич Корсаков, 1850–1877. Сыну, брату, другу».

– Зато, согласись, из всех встреченных тобой призраков я, пожалуй, самый полезный и дружелюбный, – философски заметил Петр.

– Возможно потому, что ты – единственный из встреченных мною призраков, кто является лишь плодом моего больного воображения, – горько ответил Корсаков.

– Touche, тут с тобой не поспоришь, – пожал плечами брат.

1876 год

Владимир мог сколько угодно ерничать, огрызаться или грубить, но факт оставался неоспоримым даже для него – Петр был идеальным старшим братом. Что лишь усугубляло проблему.

Внешне Петр пошел в мать – ему достались густые темные волосы, породистый профиль и грация хищника. Владимир на его фоне блек. Корсаковы вообще не отличались эффектной внешностью – среднего роста, среднего телосложения, средние во всем. А Владимир так вообще рос неуклюжим и полноватым. Неудивительно, что все сверстники из окрестных семейств были без ума от старшего брата, а над младшим чаще подтрунивали. Корсаков отвечал им той же монетой. К подростковому возрасту он отточил свой и без того острый язык настолько, что неоднократно бывал бит.

Петр старался приходить ему на помощь, но быстро усвоил, что своими усилиями делает лишь хуже. Только к концу гимназии те немногочисленные однокашники, что не махнули рукой на Владимира (из доброжелательности или из чистого упорства), выяснили, что младший Корсаков мог похвастаться недюжинным интеллектом, да в общении с действительно близкими людьми становился обаятелен, остроумен и заботлив. А уж в части верности и готовности всегда прийти на выручку другу равных ему просто не было. Но для большинства Владимир оставался колючим и злобным насмешником, способным воспользоваться любой оплошностью соперника, дабы уязвить его. Или ее – тут Корсаков различий не делал. Петру оставалось лишь стараться сгладить конфликт, принеся извинения за брата или буквально притащив того за шкирку к обиженной стороне.

Ему пришлось выступить голосом разума и в тот день, когда отец и Владимир первый и последний раз сцепились настолько, что их крики слышал весь дом.

Тем летом Россия оказалась объединена одним благородным порывом – оказать помощь братскому народу Сербии, поднявшемуся на войну с турками. Храмы звенели колоколами во время молебствий за успехи православного воинства. Знатные семьи и богатые купцы проводили сборы в помощь сербам. Военные массово увольнялись со службы, чтобы уехать на Балканы волонтерами. Да и не только военные! Многие гражданские лица – студенты, врачи, инженеры – шли в волонтеры по зову совести.

В их число хотел попасть и Владимир Корсаков. Воспитанный на рассказах матери о далекой прекрасной родине, молодой Володя отчаянно переживал за сербов, да и все православные балканские народы, стонущие под ненавистной пятой османов. В тот день он принял решение бросить учебу в университете и отправиться на войну волонтером, о чем и заявил отцу. Тот сыновьим рвением оказался недоволен. Слово за слово разговор перешел на повышенные тона, в результате чего Николай Васильевич назвал сына «дураком», а Владимир Николаевич отца – «трусом». Не прямо, конечно – он бы никогда не посмел этого сделать. Но истинный смысл фразы «сейчас дома могут отсиживаться только трусы» поняли все.

– Вот как?! – Отцовский голос стал опасно тих и спокоен. – Тогда позволь тебя спросить: а зачем ты хочешь пойти на эту войну?

– Чтобы помочь братскому народу! – запальчиво выпалил Владимир.

– Это вряд ли! – возразил Николай Васильевич. – Ты жаждешь славы! Жаждешь доказать окружающим, насколько они в тебе ошибались!

– А вот и нет! – выпятил грудь Корсаков, но внезапно получил пощечину и испуганно отшатнулся.

– Мне можешь врать сколько угодно! – опустил руку отец. – Но себе – не смей. Люди, которые врут себе, принимая важные решения, долго не живут. Не важно, задал ли тебе кто-то вопрос или ты задался им сам, но ты должен – слышишь? – должен задуматься и честно на него ответить! Хотя бы самому себе! А до тех пор ты не имеешь права даже заикаться о том, чтобы самостоятельно принимать решения!

Именно в этот момент, за секунду до того, как отец и сын готовы были совершить непоправимую ошибку, в кабинет влетел Петр. И сделал то, что Петр умел лучше всего – успокоил и примирил враждующие стороны.

Тем вечером Николай Васильевич зашел в комнату к младшему сыну – благо Владимир остался в усадьбе на пару недель, пользуясь университетскими каникулами, и ему хватало благоразумия не пытаться хлопать дверью и сбегать после ссор. Отец присел на кровать, ласково взъерошил сыну волосы и сказал:

– Извини меня. Ты знаешь, что дороже вас с мамой и Петром для меня никого нет. И спорь со мной сколько хочешь, я по-прежнему уверен, что в своем решении, каким бы благородным оно ни выглядело, ты поддался гордыне. Сам это поймешь когда-нибудь. Я просто не хочу, чтобы это понимание пришло слишком поздно. Жизнь Корсаковых и без того опасна, чтобы рисковать ей на войне, которая закончится лишь тем, что одни политики добьются своих целей за счет других. Так всегда было, так всегда будет. Философ, сам знаешь, из меня никудышный, но я все же хочу напомнить тебе одну простую истину: никогда не спеши убивать и никогда не спеши умирать. Это не те вещи, к которым следует стремиться.