Чтение онлайн

Он встал с кровати и направился к дверям, но остановился и обернулся:

– А ежели все еще желаешь воинской славы, то просто подожди. Вокруг государя достаточно людей, которые настроены на большую войну с Турцией. Это случится, не пройдет и года. А когда случится – нас позовут. Потому что среди турок тоже хватает людей, как и мы, обладающих тайными знаниями. И готовых обернуть их против русских солдат. Тогда наша помощь окажется бесценной. А до того момента – набирайся сил. Доброй ночи!

Он вышел, закрыв за собой двери и оставив Владимира лежать в темноте, наедине со своими мыслями.

Николай Васильевич оказался прав. Он вообще почти всегда оказывался прав, и эта его привычка несколько раздражала. Дело было следующей весной. Владимир сидел на самой галерке лекционного зала и шепотом переговаривался с другом, Димой Тепловым. Ну, не слушать же унылый бубнеж профессора словесности, в самом деле! Из всех университетских наук Корсаков действительно обожал только историю и отдавал себе отчет, насколько ему повезло с преподавателями: в те годы у кафедры стояли Василий Осипович Ключевский и Владимир Иванович Герье, а ректором служил Сергей Михайлович Соловьев (отставленный в 1877 году). Вот этих господ Владимир готов был слушать бесконечно.

В двери аудитории постучали. Маленький неприметный служащий скользнул внутрь, подбежал к лектору и зашептал что-то ему на ухо. Тот нахмурился и недовольно покачал головой, но все же громко объявил:

– Корсаков! Выйдите, вас ждут!

Непонимающе переглянувшись с Тепловым, Владимир сбежал вниз по ступенькам и оказался в коридоре. Там, лениво привалившись к стене со скучающе-онегинским видом, который вызвал бы восторг у любых барышень (если бы их пускали в университет), стоял Петр.

– Что случилось? – настороженно спросил Владимир.

Брат проводил глазами служащего, дождался, пока тот исчезнет из виду, и тихо произнес:

– Государь готов объявить войну османам. Отца вызывают в расположение армии, и он берет нас с собой. Так что собирайся, братец, мы едем бить турок! [19]

Усадьба Корсаковых, июнь 1881 года

– Шестая экспедиция, – безапелляционно заявила Милица Корсакова. – То, что ты описываешь – это Шестая экспедиция жандармов.

– Их тут, говорят, реформировать начали, не уверен, что название сохранилось [20] , – вставил Владимир.

– Название может меняться, – отмахнулась мать. – Но содержание останется. Горстка жандармов под началом безымянного полковника. Их командир также менялся, но звание, инкогнито и полномочия неизменны.

Они сидели в гостиной, представляя собой хрестоматийную пару с официальных семейных портретов не особо талантливого художника. Корсаков расположился на софе – и, кажется, общество матери было единственным, где он не мог себе позволить по всегдашней привычке развалиться со всей возможной вальяжностью. Вместо этого он прилежно сидел с идеально прямой спиной, положив руки на колени и даже забыв о стоявшей перед ним чайной чашке. Лишь крупная монета, по недавно приобретенной привычке, нервно перекатывалась меж костяшек пальцев. Комнату будто выстудил зимний мороз – и центром этого холода была его мать.

Так было не всегда. Когда-то Милицу Корсакову называли солнцем, дарившим тепло всему имению. История их встречи с отцом – знакомство в Белграде, расследование исчезновений во конаке Топчидер [21] , бегство от уставобранителей [22] и османов до самой Варны – стала нежно хранимой фамильной легендой. Милица происходила из древнего рода свирепых деспотов-воевод. Она могла быть обворожительной в общении с гостями, заботливой для детей, строгой, но справедливой и понимающей со слугами. А иногда, по праздникам, она выгоняла поваров с кухни и самолично, нисколько не стесняясь небарского занятия, стряпала блюда из родной кухни. И тогда на богатый стол Корсаковых отправлялись закрученные спиралью буреки и ароматные плескавицы на всю тарелку [23] . Но, если дело доходило до вопросов фамильной чести и защиты семьи, просыпался ее взрывной темперамент. Там, где Николай Васильевич Корсаков старался решить конфликт дипломатическим путем, Милица требовала крови. Иногда эта разница в подходах приносила свои плоды.

Наследственность сыграла с ее сыновьями забавную шутку. Петр пошел внешностью в нее, но характер ему достался от Николая Васильевича. Владимир, больше похожий на отца и деда внешне, унаследовал ее резкость по отношению к тем, кого считал врагами. Правда, в его возрасте эта черта граничила, скорее, с мелочностью.

– Отец пересекался с ними? – вернулся к теме Корсаков.

– Да, бывало, но редко. Ты должен понять, что за человек был император Николай Павлович. У твоего рода не всегда были гладкие отношения с государями, хоть и служили им Корсаковы исправно. Но следовали вы всегда лишь своим представлениям о добре и зле. Царь же верил в силу государственного аппарата, беспрекословно подчиненного самодержцу. Такой терпеть твоего деда не стал бы. Поэтому и создал при Третьем отделении особую экспедицию, также призванную бороться с потусторонними угрозами, но исключительно в государственных интересах, без радения о всеобщем благе, так сказать. Насколько нам известно, первый полковник отвечал лично Бенкендорфу, а после смерти того – уже не знаю. Нынешние жандармские начальники, сам понимаешь, Александру Христофоровичу и в подметки не годятся…

– Как думаешь, я могу полагаться на поддержку Шестой экспедиции? – спросил Корсаков.

– Отчасти, – пожала плечами мать. – До той поры, пока твои интересы не разойдутся с государственными. Помни об этом. В какой-то момент ваши цели и методы могут оказаться, скажем так, несовместимыми…

– Учту, – кивнул Владимир. – Только это не отменяет вопроса – откуда полковник знает, что улики, проливающие свет на тайну того, с чем мы столкнулись в Болгарии, нужно искать здесь, в этом доме, в записях отца?

– Он не знает, он предполагает, – отозвалась Милица. – Или хочет, чтобы ты так считал. Сам знаешь, мы с твоим дядей перебрали все заметки Николая. Как те, что он внес в архивы, так и те, что он делал для себя.

– И не нашли ничего, что могло бы нам помочь?

– Если бы нашли – то уж точно не стали бы скрывать этого от тебя.

Они замолчали. Корсакову иногда было сложно общаться с матерью, сказывалась властная и нетерпимая к критике кровь ее предков, но особенно тяжко стало после произошедшего. Только двое из четырех человек, принявших участие в болгарской экспедиции, остались в твердом уме и добром здравии. И оба, по своим причинам, хранили молчание. Милица Корсакова потеряла мужа и старшего сына, пусть и по-разному. И хотя она никоим образом этого не выказывала, Владимир не мог отделаться от мысли, что мать отчасти винит в произошедшем его. Нельзя сказать, что Корсаков ее не понимал. Более того, он сам бы хотел открыть наконец двери в чертоги памяти и взглянуть в глаза своему страху, но каждый раз находил воспоминания о Болгарии закрытыми на замок. А до тех пор – он оставался виновным, даже в своих глазах. Хотя бы потому, что он выжил, а Петр – нет.

– Ты, конечно же, можешь разобраться в бумагах самостоятельно, – сказала Милица, скорее для того, чтобы нарушить повисшую тишину, чем дать ему разрешение. Оба и так знали, что Владимир именно этим и планирует заняться. – Часть ты найдешь в его кабинете, часть – в библиотеке.

– Да, пожалуй, приступлю немедленно, – рассеянно кивнул Корсаков и поднялся из кресла. Он уже выходил из гостиной, когда его нагнал голос матери:

– Володя!

Он обернулся. Милица улыбнулась – и на мгновение в ее глазах мелькнул знакомый теплый огонек.

– Я рада, что ты вернулся…

– Я тоже, – честно ответил Корсаков.

– Итак, ты решил начать с библиотеки, но, как я погляжу, тебя интересуют отнюдь не только отцовские записи!

Петр насмешливо взирал на оккупировавшую стол стопку старых книг и рукописных томов.

– Читаю названия – и сдается мне, что я не единственный посторонний голос, что поселился в твоей голове, мм?

– Ты крайне проницателен, но, как всегда, мухлюешь, – не оборачиваясь от книжного шкафа, ответил Корсаков. – Хотя бы потому, что просто озвучиваешь мои собственные мысли.