Тень Аламута
Шрифт:
– Не продолжайте. Я кое о чем догадываюсь. Евстахий – молчун; он так и не сказал, что ждет вас в Антиохииии. Мы договорились, что я довезу вас туда в целости и сохранности. И всё.
– Да. Он побоялся открыть правду. И я, мессир, тоже боюсь. Люди, с которыми мне предстоит встречаться, опасны и жестоки. Вы что-то говорили о магометанской мудрости, о тайном замке и спрятанных сокровищах? Всё это пустяки. Если вас заподозрят в связях с этими людьми, орден проклянут. Честные христиане отвернутся от вас.
– Бог мой! Так вы говорите…
– Об ассасинах. Сир де Пейн, я не могу принуждать вас к выбору. Еще не поздно отступить. Вы скажете: «Нет, сударыня, за моей спиной орден, которым я не вправе рисковать», – и я пойму вас. Ведь ваше предназначение свято. Вы охраняете паломников, направляющихся к Богу. А там, впереди – другое. Там ад. И сражаться придется, и вообще… Понимаете? Я… я не вправе…
– Сударыня, – перебил де Пейн. – Вы только что сказали прекрасные слова. Мы защищаем людей идущих к Богу. Но разве менее нуждается в защите тот, кому предстоит встреча с дьяволом?
Рыцарь опустился на одно колено и склонил голову:
– Примите мое бескорыстное служение, Ваше Высочество. Клянусь, я отправлюсь и в ад, и в рай чтобы оберегать вас от опасностей.
По щекам Мелисанды текли слезы.
– Встаньте, сударь! – Она схватила крестоносца за руку. – Я… я… спасибо вам большое!.. Я принимаю ваше служение, мессир.
Тяжело это – быть взрослой.
ЖОСЛЕН НА МАРШЕ, ИЛИ КАК РЫЦАРЬ ДЕРЖАЛ СТРОЙ
Манбидж можно было узнать издали – по аромату цветущих яблонь и вони костров. Разведчики докладывали, что город под осадой и что осаждают его просто смехотворные войска: человек триста степняков. Без машин и пехоты, одни только конные стрелки. Конечно же, с такими силами Тимурташ мог торчать под стенами хоть до второго пришествия. Колодцев в Манбидже хватало, да и запасами пищи город обделен не был.
Графа Жослена это всё изумляло до крайности. Он-то считал, что встретит по меньшей мере Балака с тремя тысячами озверелых курдов. А тут такой подарок судьбы!
Для пессимистических мыслей были все основания. С самого начала похода крестоносцев преследовал дурной рок. На недельный путь они потратили чуть ли не месяц, потом Жослену пришлось разбираться с мятежом в Самосате, а это крюк немаленький. Кроме того, он искал союза с Аланом де Мешиком, рыцарем-разбойником. Искал, искал, да не вышло. Видимо, когда вспыхнула походная церковь, Господь отвернулся от крестоносцев.
Манбидж придется отвоевывать самим. Но это неважно, ведь триста степняков – не три тысячи.
– Эй, Анри, – позвал Жослен оруженосца. – Сгоняй еще раз за Селью. Скажи, оченна графу загорелось его повидать. Просто до невозможности. Да и совет ждет. Бароны там всякие, рыцари… Ему, конечно, наплевать, да всё же пусть заглянет к нам.
– Слушаюсь, мой господин! – Носач, до того уныло вычесывавший своего мула, воодушевился. Степь, раскинувшаяся от горизонта до горизонта, нагоняла тоску. Даже пустячное приказание графа его радовало: какое-никакое, а разнообразие.
Оруженосцу приходилось отдуваться за двоих – Анри Дылда два дня назад подвернул ногу. Можно было ставить золотой безант против фиша, что произошло это не случайно. В обозе за Дылдой ухаживали шлюхи, а о пристрастии юного крестоносца к женщинам ходили легенды.
Ну ничего, Носач еще себя покажет. Не на любовном фронте, так на боевом. А пока надо исполнить приказание обожаемого графа.
А вот с этим возникли проблемы. Каталонца пришлось искать долго, очень долго. Дело в том, что несколько дней назад крестоносцы захватили сарацин: старика и девушку. Носач в женских возрастах позорно путался. Он мог дать тридцатилетней кокетке сорок три (ужасное преступление). Шлюшку Антуанетту как-то счел невинной девочкой и битых полдня разговаривал с ней о котятах. Куртизанка долго ходила под впечатлением. С тех пор Анри она величала не иначе как «наш малохольный». Но то Антуанетта… А сарацинке вряд ли исполнилось больше шестнадцати.
И Носач влюбился в нее с первого взгляда.
Хосе – тоже.
О погибель! Когда выяснилось, что старик нес послание из Манбиджа, Кутерьма воспрянул духом. Получалось, что город, на котором он уже поставил крест, еще держится. Следовало прийти и захватить его как можно быстрее – пока Балак не опомнился.
Жослен приказал трубить сбор. Старика и девушку он отдал Хосе – так, на всякий случай. Чтобы те не успели предупредить сарацин. Так вот и вышло, что любовь Анри оказалась во власти проклятого каталонца.
Оруженосца это не охладило. Он при всяком удобном случае старался держаться к прекрасной магометанке поближе, не раз в мыслях избавлял ее от позорного плена.
Например, так:
«Ретивый конь встает на дыбы. Плащ Анри переливается алым шелком, повязка на лбу намокла от крови. Лицо его бледно и сумрачно.
– Сударыня, – он спешивается и становится на одно колено, – ваш мучитель мертв. Это, – величественный жест в сторону поверженного каталонца, – был честный поединок. Никто не скажет, что Анри Неистовый умер трусом. И хоть раны мои тяжелы и жить мне осталось считаные часы, знайте, что я люблю вас. И любил всегда – преданно и благородно. Отныне вы свободны!
А она (смахивая непрошеную слезу с ресниц):
– О, сударь! Я не оставлю вас до последнего вашего вздоха. Я приму вашу веру и навсегда отрину Магомета. Позвольте же мне заключить вас в объятия и облобызать».
Или же так:
«Преломленное копье падает на землю. Плащ Анри переливается алым шелком, повязка на лбу намокла от крови. Лицо его бледно и сумрачно.
– Вы видите это поле, устланное трупами сарацин. Эмир Балак подло напал на нас. Враги разгромлены, но, боюсь, я последний христианин, оставшийся в живых. Быть может, через миг стрела пронзит мое сердце. Бездыханным я паду у ваших ног. Знайте же, что Анри Безрассудный вас любит. И любил всегда – преданно и благородно. Отныне вы свободны.
А она (утирая предательскую влагу со щек):
– Сударь! Ваша храбрость покорила меня. Нет воинов отважней франков, и отныне я ваша. Я приму вашу веру и отрину Магомета. Позвольте мне обнять вас и слить наши губы в поцелуе».
Дольше этой сцены мечтания Анри не шли. Собственно, он и поцелуи с объятьями представлял себе слабо – за недостатком опыта. Да, беседа с Анри могла вызвать улыбку на устах любой девушки. Только хвастать этим юный оруженосец как-то не любил.
– Э… кхм… ну, сударь… это…
И всё – величественный и неотразимый в своем зеленом шелковом плаще – больно дернул за ус:
– Да что ты хочешь от меня, паршивец? Говори.
– Граф… Осмелюсь доложить… ну, граф Жослен того…
– Граф Жослен. Хорошо. Что он?
– Он желает…
– Да чего же?.. Клянусь Хесусом и Марией, ты скажешь или я вырву тебе язык и вобью в твою же глотку!
– Э-э… – Носач побледнел. В голове его звенела испуганная пустота. Наконец слово нашлось: – Видеть! Видеть он вас желает!
– А, ну раз так – другое дело. – Он обернулся к своей спутнице, закутанной в абайю с ног до головы: – Я оставляю тебя, о лепестки и нектар моих роз. – Арабская речь в его устах звучала чарующе неправильно, с божественным испанским акцентом, и он это прекрасно знал. – Оставляю, но ненадолго, дивная река моя. Повелитель ждет, и дела меж нами не терпят промедления. – Он кивнул в сторону Анри и с издевкой добавил: – Пусть беседа с этим юношей станет тебе усладой, неотразимая. Зеркало вожделений моих.