Чтение онлайн

Тут понимал, что я наслаждаюсь прогулкой по реке, как может наслаждаться только слуга: как украденным поцелуем или несбыточным сном. И хотя ему самому бывало скучно, он позволял мне наслаждаться тишиной, наблюдая за мной, как за каким-то диковинным зверем, пока все это ему не надоедало и он шутками не возвращал меня из рая на землю.

Некоторые слуги из зависти ночью отыгрывались на мне, но я научился защищаться и, несмотря на молодость, был вертким и жилистым, одержать надо мной победу было нелегко – всем, кроме доброго Тута, которому я почти всегда проигрывал, но с большой осмотрительностью: заметив, что я поддаюсь, он ужасно злился.

После недавней неудачи мы решили на несколько дней воздержаться от подглядывания и после обязательных дневных занятий отправились вместе с остальными питомцами капа, или царской школы, на нижние террасы. Я был рад пообщаться с другими мальчиками помимо Тута, от которого немного устал, однако был вынужден сдержать свои чувства, чтобы не вызвать ревности принца, которая могла бы привести к печальным последствиям для меня.

Там, как обычно, были дочери фараона, старшая Меритатон и маленькая Анхесенпаатон. Бедняжка Макетатон, вторая дочь царя, недавно умерла от лихорадки во дворце, расположенном в Северном квартале, который был в то время Царской резиденцией. Драгоценный Пенту, главный лекарь фараона, объяснил, что болезнь передалась принцессе от одного из животных, которых держали в клетках в саду и с которыми мы, дети, играли. По этой причине официальную резиденцию фараона перенесли во дворец в Южном квартале, который строили для бедной Макетатон, и ее безмолвное присутствие заставляло сердца царя и царицы сжиматься от горя. Все мы тогда переживали мрачные времена. Все… кроме Тута, который продолжал проказничать как ни в чем не бывало. Он не считал дочерей Нефертити своими сестрами (разумеется, в глубине души) и не хотел общаться с ними чаще, чем того требовал протокол. Эту тайну он поведал своей кормилице Майе, которую тем не менее отослал назад в деревню, когда ему показалось, что она стремится на него влиять. Боюсь, от него не укрылся болезненный вид девочек и их удлиненные конечности, напоминавшие о болезни их отца, которая пока проявилась у них лишь в одном – в разительном сходстве с фараоном.

Когда семья перебралась в новую резиденцию, Нефертити целиком посвятила себя строительству Мару-Атона, маленького храма, посвященного Атону и юной Макетатон. К нам, пусть не сразу, начала возвращаться радость, хотя меня охватывала грусть всякий раз, когда я видел стайку девочек без старшей сестры и безумно довольного Тута, у которого появилось множество новых мест для подглядывания, особенно в огромном зале заседаний, где легко было спрятаться.

Майя был самым прилежным в письме и счете, и в будущем все пророчили ему должность царского писца. Он был сыном поднявшегося из низов вельможи, которого Эхнатон наградил за безупречную службу, взяв его обожаемого сына к себе во дворец. Отец был не слишком этому рад, хотя сын находился в прекрасных условиях и прилагал все усилия, чтобы обеспечить светлое будущее. Хотя Майя был хорошим мальчиком с добрым сердцем, он часто становился предметом насмешек девочек и Тута, и я защищал его, пользуясь тем минимальным авторитетом, который давало мне преимущество в возрасте, к тому же мы оба были изгоями среди детей, чьи родители, не считая царя и царицы, воспитывали их в соответствии с сословными традициями, как это повелось с незапамятных времен.

С нами учился и принц Миама Джехутихотеп. В соответствии с межгосударственным договором он воспитывался при дворце как мирный заложник, голова которого служила гарантией добрых отношений между странами. Когда-нибудь он будет царствовать в своей стране, усвоив наши обычаи, образ жизни и находясь в прекрасных отношениях с будущим фараоном. Обычно довольно замкнутый, Джех порой преображался и становился на редкость жизнерадостным. Его, самого ловкого и сильного из всех, увлекали только военные игры и спортивные состязания. Должно быть, положение, в котором он оказался (впрочем, не он один), развило в нем иронию, временами довольно едкую.

Пай, сын вельможи, вел себя соответственно своему статусу. Тут был его лучшим другом… официально (я был всего лишь слугой, пусть и любимым). Оба с ранних лет смеялись над тем, что фараон покровительствует сиротам и детям весьма низкого происхождения.

Маленький Инуйя также был сиротой, сдержанным и замкнутым, и на редкость умным.

И, наконец, Усермонт, сын провинциального судьи, которого фараон наградил за прием, оказанный ему во время одного из царских визитов, и за мир, царивший в этой маленькой провинции.

На самом деле в школе училось гораздо больше детей, но эти были любимцами фараона и писцов, они, выделяясь успехами в учебе и вере, входили в число избранных (мой случай был особым) и получали превосходное образование. Тех, кто был лишен блестящих способностей, тихо удаляли: одних определяли на скромную должность, самые бестолковые становились слугами, а самых озорных отсылали домой, к родителям, обеспечив им безбедную жизнь, ибо само пребывание во дворце, хотя бы в течение нескольких часов, давало человеку привилегии в его сообществе. За свой проступок я тоже был бы сослан туда, где родился, – впрочем, меня это не слишком волновало, – если бы не яростное сопротивление Тута.

Все поспешили ко мне. Майя первым очень осторожно похлопал меня по плечу.

– Я все знаю. И очень сожалею.

– Да, – подхватил маленький Инуйя. – Тут уговорил нас не жаловаться фараону.

Я покосился на Тута, но он даже бровью не повел. Повисла неловкая пауза, которую прервал умница Джех:

– Говорят, ты держался с мужеством благородного воина.

Добрая Мерит молча погладила меня по щеке, но ее сестра Анхесен, гораздо более живая и озорная, чем старшая, немедленно выпалила:

– Крестьянин никогда не научится вести себя как благородный человек. Он знает только скот и землю.

Ей ответил Тут, но совсем не так, как мне хотелось бы:

– Займись своей тенью, если она у тебя есть. А эта тень – моя. – Он громко расхохотался. – Не стоит им пренебрегать. Когда я стану фараоном, возможно, я шутки ради дам его тебе в мужья.

Анхесен ехидно усмехнулась:

– Скорей я выйду за гиппопотама.

Все засмеялись. В игру включился Пай:

– Не беспокойся, малышка. Я на тебе женюсь. У страшненьких всегда самое богатое приданое.

Все снова засмеялись, а Тут обнял Пая. Я из осторожности сдержал улыбку. Анхесен в ярости убежала, а ее старшая сестра после некоторого колебания последовала за ней. Усермонт отвел меня в сторону.

– Зря они так шутили. Ты не глупее остальных. Не беспокойся, мудрая Маат каждому определит его место.

Я горько рассмеялся.

– Для этого ей придется много потрудиться!

Наши распри продолжались недолго, на следующий день мы снова оказались в руках безжалостных писцов. По настоянию фараона в этой школе к детям (за исключением меня) не применяли телесных наказаний, широко распространенных во всех других учебных заведениях. К его любимцам относились с уважением, хотя общее правило гласило, что наука входит через спину (мне это было хорошо известно). После занятий обиды быстро забывались и мы состязались друг с другом за первенство во всевозможных играх. Когда Тут не был к чему-то расположен или ему мешала хромота, он заявлял:

– Если это сделает моя тень, будем считать, что это сделал я.

– Это нечестно! – кричали остальные.

– Здесь правила устанавливаю я! – И Тут прекращал разговор. Точно так же он повел себя с маленьким Инуйей, которому пригрозил: – Хочешь, чтобы я сказал отцу, что ты осмелился на меня напасть?

Все замолчали, отвернулись и пошли играть на нижние террасы. После несчастного случая Тут их избегал. Я, конечно, не мог пойти вместе с ними без разрешения моего света.

– Ну, пошли. Посмотрим, кого нам удастся подстеречь.

И мы до вечера бродили по бесчисленным залам дворца или резиденции.

Сумерки были любимым временем Тута, но он боялся говорить об этом отцу, потому что тот ужасно сердился и обзывал его вероотступником. Мой свет особенно любил дни праздников или приемов (которых было больше, чем обычных дней). Проскользнув незамеченным в свое тайное убежище, он ощущал ту же радость, что я на берегу Нила.

Порой мы весь вечер искали лучшее место, где мы могли бы подслушать самые интересные разговоры, или наблюдательный пункт, откуда обеспечивался наилучший обзор. Нельзя передать, как наслаждался Тут, глядя на дам, соревнующихся в роскоши нарядов, но все же неспособных сравниться с Нефертити, озарявшей собой ночь, как ее супруг – день.