Тень на каменной скамейке
Шрифт:
А что, если в довершении всего эти намеки небезосновательны?
Не то чтобы мама поверила, и не то чтобы в поведении Каролины что-то свидетельствовало о помешательстве… Но, собственно говоря, так ли хорошо мы ее знаем? Речь ведь идет о болезни, проявляющейся весной, то есть сейчас.
Не была ли Каролина несколько странной в последнее время? Ее внезапные нападки на Свею… Заигрывания с Роландом… И ведь действительно, она немного авантюристка. Вспомнить историю с похищением маленького Эдвина!
Возможно, это не просто детская непосредственность, как нам казалось? Что если это были первые симптомы серьезного заболевания?
Мама попыталась поговорить с папой, но он не желал слушать. В последнее время ему хорошо работалось, и он не хотел, чтобы его беспокоили теперь, когда работа наконец-то двинулась. «Я же сказал, нечего нам обращать внимание на анонимные звонки! Больше не желаю об этом слышать! Кто-то имеет зуб на Каролину и хочет таким образом отомстить. Совершенно не о чем беспокоиться!»
Я была с ним согласна. Я ни секунды не верила в то, что рассудок Каролины не в порядке. Но было ужасно неприятно думать, что кто-то ни много ни мало хотел объявить ее сумасшедшей – ведь в этом состояла цель звонка.
Следовало бы обо всем рассказать Каролине!
Но сейчас подступиться к ней никак не удавалось. Насколько открытой и мягкой была она во время болезни, настолько же неприступной стала сейчас. Я чувствовала себя с ней неуверенно. Может быть, она сожалеет о том доверии, которое мы когда-то испытывали друг к другу? Так или иначе, говорить с ней сейчас невозможно. Разговор пришлось отложить.
На всякий случай мама позвонила бабушке и спросила, известно ли ей что-нибудь о весенних странностях Каролины. Но бабушка, как и папа, предположила, что кто-то хочет насолить Каролине, не более того. Скорее, звонившая сама была не совсем в своем уме. Кроме того, бабушка знала родителей Каролины, и оба они были абсолютно нормальными людьми. Это известие успокоило маму, но ее настороженность по отношению к Каролине не исчезла.
Примерно в то же время я снова столкнулась с братом Каролины. Я почти забыла о его существовании, не видела его с зимы и думала, что он, наверное, уехал из города.
Это было в последний день апреля, на празднике встречи весны. Я гуляла с подругой, мы смотрели на костры, слушали речи, посвященные наступлению мая, и весенние песни. Потом медленно прогуливались вдоль речки. В воздухе стояла прохлада, и сильно пахло кострами и весной. Весь склон был сине-желтый от анемонов и чистотела. Мы остановились нарвать немного цветов.
На мне были новые ботинки на небольшом каблуке, блестящие и красивые. Их следовало носить аккуратно. Но там, где мы шли, было трудно сохранить устойчивость – склон так круто уходил вниз, что я то и дело оступалась и спотыкалась. Со стороны это наверняка выглядело забавно, меня разбирал смех, и я оступалась все чаще.
Вдруг я потеряла равновесие и чуть не свалилась в реку. Я вскрикнула, и на дороге над берегом затормозил велосипед. Это был брат Каролины. Он остановился и, видимо, намеревался помочь мне, если я упаду в воду, но тут мне удалось восстановить равновесие и удержаться, и помощь не понадобилась. Он мог ехать дальше.
Я так растерялась, что не заметила рядом с ним другого юношу. Только когда этот другой поздоровался со мной, я обратила на него внимание. Сначала я его не узнала, но потом увидела, что это был Густав. Высокий молодой человек, который ездил вместе со мной и Каролиной на повозке за Эдвином. Густав помахал мне и улыбнулся. Я поняла, что он вспомнил о нашем ночном приключении, и тоже улыбнулась.
Но брат Каролины сел на велосипед и поехал, не оборачиваясь. Похоже, он не был посвящен в нашу тайну. Он вел себя так, словно совсем не знает меня. Он остановился, когда я чуть не упала в воду, но это было чисто инстинктивное движение, он сделал бы так, будь на моем месте кто угодно.
Значит, Каролина взяла с Густава клятву молчать.
Странная она, эта Каролина; видимо, она решила установить между своими мирами водонепроницаемые переборки.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Каролина стала первым человеком, заставившим меня понять, как много в нашей домашней жизни нелепого и несуразного. Хотя, конечно, я начала негодовать и злиться не столько из-за самих нелепостей и несуразностей, сколько потому, что они раздражали Каролину. Завоевать ее благосклонность было важнее всего остального. И все же она на многое открыла мне глаза.
К примеру, эта вечная история с дверями. Закрывать за собой дверь считалось в нашем доме делом чрезвычайной важности. В особенности это касалось горничных.
Между кухней и столовой располагались буфетная и небольшая проходная комната, которая использовалась только для прохода из кухни в столовую и обратно. Двери между кухней и этими двумя комнатами всегда должны были быть плотно закрыты. Во-первых, чтобы чад из кухни не разносился по всему этажу, а во-вторых, чтобы нам не мешали разговаривать, когда мы обедаем. Перед мамой на столе стоял маленький колокольчик, в который она звонила, если понадобится прислуга.
Так вот, когда она звонила, горничным приходилось открывать и закрывать три двери. А ведь чаще всего руки у них были заняты. Если бы я служила горничной в нашем доме, меня бы выводил из себя этот нелепый порядок. И в особенности постоянно звенящий в ушах мамин голосочек, не устающий повторять: «Дверь, милочка… Не забудьте прикрыть за собой дверь!»
Каролина, которая в принципе не признавала никаких преград и барьеров между людьми, естественно, пренебрегала правилом о дверях. Но Свея тут как тут – с хлопотливым видом спешила закрывать за Каролиной дверь.
Во многом наша семейная жизнь была какой-то неестественной, это правда.
Если я хотела поговорить с мамой о чем-то важном, то не успею открыть рот, как она настораживается и просит меня говорить потише: «Не так громко, детка! Нужно учиться говорить тихо».
Потом следовало проверить, закрыты ли двери. И когда мне наконец позволялось говорить, я уже с трудом могла вспомнить, что собиралась сказать. Да, много раз я предпочитала вообще не заводить разговор, лишь бы избежать суеты с дверями.
Естественно, это касалось не только меня, правило было одинаково для всех. Даже для Нади.
Самая младшая в семье, она была вынуждена привыкать к тому, что ей все время затыкают рот.
Помню, например, один вечер, когда она спустилась в столовую к ужину с весьма таинственным видом. По ней было видно, что произошло нечто из ряда вон выходящее, о чем ей не терпится нам поведать. Но ей не позволили. Мы собирались пить чай. А детям в нашей семье не разрешалось высказываться за столом, прежде чем к ним обратятся с вопросом. «Когда я ем, я глух и нем» – вот как это называлось. Лишь иногда папа и мама разрешали нам нарушить это правило. Но чаще они бывали менее уступчивы. Как и в тот вечер.