Чтение онлайн

Времени было мало, но к назначенному часу мы все успели подготовить. Нашими совместными усилиями ковер, постель, мебель, шторы – все было собрано в одной комнате, расставлено, развешано и разложено. Ровно в восемь прибыл кеб, и я провел Фреда в его спальню. С первого взгляда на него я заметил, что выглядит он намного хуже, чем в последний раз, когда я осматривал его вместе с доктором Портером. Хроническая болезнь мозга резко обострилась.

Дикие глаза, горящие щеки, губы, слегка отстающие от зубов. Температура у него была 102 градуса [41] , он все время бормотал что-то невразумительное и не обращал внимания на мои вопросы. Мне сразу стало понятно, что ответственность, которую я взял на себя, очень велика.

Но теперь уже пути назад не было. Пока мисс Вильямс варила для нашего нового пациента марантовый суп {234} , я раздел его и уложил в постель. От еды он отказался, но лекарства принял. Убедившись, что он успокоился, мы оставили его одного. Его комната находилась рядом с моей, и, поскольку стена между ними была тонкой, я слышал каждое малейшее движение. Два или три раза он что-то пробормотал, постонал и наконец затих, после чего и я смог заснуть.

В три часа утра меня разбудил страшный грохот. Вскочив с кровати, я кинулся в соседнюю комнату. Бедный Фред стоял в длинной ночной рубашке и в первых тусклых лучах зари казался очень несчастным и жалким. Он перевернул столик для умывальных принадлежностей (зачем – знал только он сам), и теперь весь пол был залит водой, только островками выделялись черепки разбитого кувшина. Я снова уложил его в постель. Глаза его дико бегали из стороны в сторону, сквозь рубашку просвечивалось тощее тело. Стало ясно, что оставлять его одного нельзя, поэтому остаток ночи мне пришлось клевать носом и зябко поеживаться в кресле у его кровати. Нет, все-таки огромный груз я взвалил на свои плечи.

Утром я зашел к миссис Ла Форс сообщить о ночном происшествии. После того как больной родственник покинул дом, к ее брату вернулось его безмятежное спокойствие. Если я не ошибаюсь, он кавалер креста Виктории {235} и, кажется, служил в том небольшом гарнизоне, который столь героически защищал Лакхнау в разгар восстания сипаев {236} . Однако теперь этот человек вздрагивает от неожиданного скрипа двери и покрывается холодным потом, если на пол падают каминные щипцы. Какие все-таки мы странные существа!

Днем Фреду стало лучше, он, похоже, даже узнал сестру, которая утром принесла ему цветы. Ближе к вечеру температура его упала до 101,5° [42] , и он впал в какой-то ступор. Случилось так, что где-то после ужина ко мне заглянул доктор Портер, и я предложил ему взглянуть на моего пациента. Он согласился, и мы отправились наверх. Когда мы вошли в комнату Фреда, он мирно спал. Вряд ли я мог себе представить, что столь незначительное событие окажется одним из поворотных пунктов в моей жизни. Портер оказался тогда в моем доме совершенно случайно.

В это время Фред должен был принимать лекарство. Я дал ему обычную дозу хлорала и, когда он вроде бы задремал, отправился в свою комнату отдыхать. В тот день я очень устал, и мне необходимо было выспаться. В восемь утра меня разбудил дребезг ложки о край тарелки и шаги мисс Вильямс за моей дверью. Как я и распорядился вечером, она приготовила Фреду на завтрак марантовый суп. Я услышал, как она открыла дверь в его комнату, и в следующий миг сердце чуть не выпрыгнуло у меня из груди, когда раздался ее истошный крик и поднос с тарелкой и чашкой со звоном полетел на пол. Через секунду она ворвалась ко мне и с перекошенным от ужаса лицом закричала:

– Господи Боже! Он умер!

Я подхватил халат и, на ходу просовывая руки в рукава, бросился в соседнюю комнату.

Несчастный Фред лежал распростертый поперек кровати. Он был мертв. Похоже, перед смертью он хотел встать, но не смог и упал на спину. На его ясном умиротворенном лице сияла такая безмятежная улыбка, что я с трудом узнал в нем вчерашнего измученного жаром страдальца. Мне кажется, что на лицах мертвых отпечатывается великая надежда. Говорят, это всего лишь посмертное расслабление мышц, но мне бы очень хотелось верить, что в этом наука ошибается.

Эта смерть нас так потрясла, что мы с мисс Вильямс простояли над телом пять минут, не произнося ни слова. Потом мы положили его головой на подушку и накрыли одеялом. Расплакавшись, она опустилась на колени и прочитала молитву, я же сел на кровать и взял в руку его холодную ладонь. И тут я вспомнил о том, что мне предстоит сообщить о смерти Фреда его матери.

Однако весть о смерти сына не стала для нее потрясением. Когда я пришел, они все втроем завтракали в столовой: генерал, миссис Ла Форс и дочь. Каким-то образом по моему виду они сразу поняли, что произошло, и, повинуясь женскому инстинкту, в первую очередь посочувствовали мне, тому потрясению, которое я пережил, тем хлопотам, которые доставила их беда моим домашним. Я из утешителя превратился в утешаемого. Час или даже больше мы говорили о Фреде, я объяснил им то, что, как я надеялся, они и сами понимали. Поскольку бедный мальчик не мог рассказать мне о своих симптомах, я не мог знать, насколько была близка опасность. Не было сомнений в том, что снижение температуры и охватившее его спокойствие, которые мы с Портером приняли за добрый знак, на самом деле были предвестниками конца.

Миссис Ла Форс попросила меня сделать все необходимое, соблюсти формальности, оформить смерть и организовать похороны. Была среда, и мы решили, что погребение лучше назначить на пятницу. Я поспешил домой, не зная, за что браться в первую очередь. В кабинете меня дожидался старый Вайтхолл. Выглядел он по-праздничному, в петлице у него торчала камелия. Подумать только, у этого человека все внутренние органы вверх дном, а он носит камелию в петлице!

Честно говоря, я не был рад его видеть, потому что у меня было не то настроение, но от мисс Вильямс он уже узнал, что случилось. И только тогда я впервые по-настоящему понял, какой добрый и тактичный человек на самом деле скрывается за той стеной похабщины и бесстыдства, которой он обычно отгораживался от внешнего мира.

– Я пройдусь с вами, доктор Манро, сэр. Когда такое случается, мужская компания ничуть не хуже женской. Если хотите, я всю дорогу и рта не раскрою, сэр, но мне ведь все равно нечем заняться, так что для меня было бы честью, ежели б вы позволили мне побыть рядом с вами сегодня.

Он остался и оказался весьма кстати. Похоже, о том, как организовать похороны, он знал все. («Двух жен схоронил, доктор Манро, сэр!») Свидетельство о смерти я подписал сам, передал его в магистрат {237} , получил разрешение на похороны, отнес его секретарю прихода, договорился о времени проведения церемонии, потом сходил в похоронное бюро и вернулся домой. То утро кажется мне ужасным, когда я вспоминаю о нем. Единственное, что меня успокаивало, это присутствие и дружеская поддержка моего старого чудака, в двубортной куртке, с терновой тростью в руке, с изрезанным морщинами бородатым лицом и камелией в петлице.

Короче говоря, похороны прошли, как и было запланировано. Генерал Вейнрайт, Вайтхолл и я были единственными скорбящими. Капитан не был знаком с бедным Фредом и даже ни разу не видел его, но захотел «довести дело до конца, сэр», поэтому и пошел со мной на кладбище. Церемония началась в восемь, и на Окли-виллас мы смогли вернуться только к десяти. У дверей нас дожидался дородный мужчина с кустистыми бакенбардами.

– Вы доктор Манро, сэр? – спросил он.

– Да.

– Я следователь из местного отделения. Мне поручено расследовать смерть молодого человека, который недавно умер в вашем доме.

Такого удара я не ожидал! Если огорченное лицо может служить признаком вины, то меня, наверное, можно было бы признать злоумышленником прямо на месте. Мысль о чем-то подобном мне даже не приходила в голову. Однако, надеюсь, я очень быстро пришел в себя.

– Прошу, заходите! – сказал я. – Любая информация, которую я могу предоставить, к вашим услугам. Вы не возражаете, если при нашем разговоре будет присутствовать мой друг капитан Вайтхолл?

– Ничуть.

И мы с капитаном вошли в дом в сопровождении этого вестника беды.