Чтение онлайн

И вот он потерпел неудачу. Неужели всю жизнь люди будут сторониться его, как прокаженного?.. Неужели великий Ахурамазда поставил на его душу клеймо отверженного?

Отпустив разбойников, беки принялись за неотложные дела по обороне осажденного кента. Однако недавняя сцена не выходила у них из головы.

Смелость атамана разбойников удивила Чагрибека. Как он отважился явиться прямо в Арк и откровенно признаться, кто он? Да и то, что он предложил, не каждому придет на ум. Если бы удалось прорвать кольцо врага и выйти из осажденного города, то можно было бы измотать шэнбинов. Почему раньше об этом не думали? Зачем нужно было укрываться за стенами кента? Не лучше ли заманить врага в глубь токаев — камышовых болот, в узкие ущелья, без-донные пропасти. Конечно, прежний ихшид Мугува и бездарный предводитель ни за что не пошли бы на это… Но ведь не додумался до этого и он, Чагрибек! Впервые услышал он о таком способе ведения войны из уст атамана разбойников! Да кому же и знать все уловки, как не им! Тан или иначе, их атаман рассуждает правильно. Видно, он человек смышленый и дельный! С удовольствием взял бы его к себе в помощники. Какая жалость, что он преступник… Но к чему эти бесполезные рассуждения? Ведь все беки отвергли помощь разбойников. С этим согласился и он сам, Чагрибек: раз этот человек разбойник, о нем даже думать грешно. Вот и теперь эти мысли отвлекают его от важных дел. Чагрибек не может ронять свое достоинство, он теперь не только бек, но и предводитель войска Давани, сын ихшида! У них с Бургутом разные пути. Так предопределено судьбой!

Престарелый бек Неката лег спать, но заснуть не мог. Как только веки его смыкались, перед ним снова возникали эти три разбойника — и атаман говорил: «Бек, вы же умный человек! Почему вы так нелепо поступили? Пусть туша осла не съедобна, но ведь можно использовать его силу! Добрый меч одинаково страшен для врага и в руке чакира, и в руке разбойника!» В полудремоте бек Неката сокрушенно бормотал: «Ох эти заблудшие смельчаки! Что ж я могу сделать? Ведь я должен беречь свою честь!»

Кундузбек нашел самое простое оправдание для своего отказа: «Что подумали бы ихшид и беки, если бы именно я одобрил союз с разбойниками? Кое-кто непременно начал бы подозревать, что я давно с ними заодно. Зачем давать пищу для слухов? Мои враги скажут: «Вот почему разбойников в свое время не могли поймать!»

Модтай, оставшись один, думал о неожиданной и необычной беседе с атаманом. Так легко было бы схватить его и убить, если бы не слово ихшида! «Да и жалко убивать такого человека!» — вдруг подумал он. Почему же тогда он отверг его предложение? Не потому ли, что он считается с мнением Кундузбека и не желает обижать престарелого бека Неката, действовать вопреки советам заутара? Нет, не потому! Модтай, как опытный государственный муж, хорошо знал, что в возражениях Кундузбека имеется зерно истины: среди чакиров могло начаться разложение! Но, наверное, нашлись бы среди разбойников и такие, которых можно исправить, сделать людьми… «Почему же все-таки, — допытывался Модтай сам у себя, — он отверг их предложение? Ведь в эти дни для осажденного Эрши даже сотая доля того, что хотели сделать эти люди, могла бы иметь значение! Да… по что скажут народ, беки?!»

Во все эпохи в мире существуют общепринятые для каждого времени моральные догмы, нарушать которые боятся даже великие мира сего, и эти догмы накладывают отпечаток не только на жизнь отдельных людей, но и на судьбы государств и обществ!

Глава седьмая

«ЯЗЫК» ПРИШЕЛ САМ

О свержении Мугувы с престола ханьцы узнали неделю спустя. Эту весть они услышали из уст раненого чакира, попавшего в руки шэнбинов, когда они устроили ловушку всадникам, подъезжавшим из заходных кентов Давани.

— Значит, даваньцы считают, что именно их правитель навлек на них гнев Сына Неба! — вслух рассуждал Ли Гуан-ли, по-своему истолковывая событие, происшедшее в осажденном кенте. — Что собирается делать новый ихшид? Попытается показать, что даваньцы еще не совсем сломлены?.. Надо точно узнать, в самом ли деле эти их вылазки начало решительного сопротивления или же они только делают вид, что сильны? Будут ли они до конца оборонять город или согласятся признать нашу власть, если мы предложим им выход, не особенно ранящий их самолюбие?

— Где Нишан, обещавший так много? Почему он до сих пор молчит?! — спросил управитель войском Чжао Ши-чэн.

— Если свергнут его брат, наверняка и он повешен! — вмешался в разговор хаохоу Ван Кой.

— Не важно, где сейчас Нишан! Если он убит, то вот в соседнем шатре сидит Сиртланбек, облизываясь как охотничья собака! Об этом потом. Сейчас нам нужно заняться тем, кто сидит у них на троне, — Ли Гуан-ли вернул разговор предводителей в нужное русло. — Отправим к ним посланца. Когда мы поймем, что намерен делать новый ихшид, станет ясно, что следует предпринять нам самим.

Чакиры, наблюдавшие из бойниц за врагом, увидели, что со стороны главных ворот к ним приближаются четыре ханьца. Защищая грудь и голову щитом, они несут накрест привязанный к поднятому шесту меч и что-то выкрикивают.

— Стойте на месте! — крикнул им один из чакиров. Те остановились.

— Они знают наш язык! — сказал чакир своим товарищам.

— Посланцы к ихшиду! — еле донеслось до ушей чакиров.

С разрешения ихшида ворота кента приоткрылись, и посланцы ханьцев вошли.

— Я уйгур, по-ихнему гаогюец, — начал толмач. — Верьте мне, я хочу вам помочь. Я пришел, чтобы остаться у вас. А они не послы, они лазутчики. Вот этот, — толмач показал левой рукой на ханьца, — сяовэй, по-вашему тысячник, а те двое — буцюи, по-вашему ясаулы-охранники.

— Посланец — это гость! — прервал толмача Модтай. — А гостей в Давани сначала угощают. Мы поговорим позже.

Царедворец отвел ханьцев и толмача в помещение рядом с тронной залой. Модтай хотел показать лазутчикам, что осажденный город не испытывает нехватки продовольствия. Кроме того, отсрочка давала возможность посоветоваться. Даваньцы решили, что у толмача, неожиданно предложившего им свои услуги, свои счеты с ханьцами и ему можно поверить, но глаз с него лучше не спускать. Если он окажется истинным другом, то сможет оказать хорошую помощь. А чтобы подосланные лазутчики ничего не выведали, с ними не следует вообще вступать в разговор, надо отправить их обратно ни с чем. Кундузбек объявил ханьцам, что ихшиду не о чем разговаривать с посланниками вероломного врага, и чакиры тотчас же увели их к главным воротам, чтобы выпустить из города. Перебежчик же был вызван к ихшиду.

Переступя порог сводчатой тронной залы, толмач поклонился до земли. Около трона сидели несколько беков.

— Что вас вынудило перейти к нам? — спросил Кундузбек.

Толмач ждал такого вопроса, но все же смутился.

— Я родился на берегах реки Урхун, — заговорил он, не зная с чего начать. — Молодость моя прошла у отрогов Хангайских гор. Там жило много чинжинов, попавших в плен, когда шэнбины нападали на хуннов. Они сеяли просо, репу, морковь. С детства я играл с их сыновьями и выучил их язык. Лет семнадцать назад ханьцы вновь пошли войной на хуннов и окружили орду шаньюя. Я тоже бился с ними. Но шаньюй был побежден, чинжины взяли нас в плен и погнали строить Чанчэн — Длинную стену. Потом нескольких молодых парней, знавших язык чинжинов, отправили в Чанъань.

— Ближе к делу! — остановил его Кундузбек, прочтя во взгляде Модтая нетерпение. — Кому сейчас нужны такие подробности!

— Я уже подхожу к самой сути, — заторопился толмач. — Нас обучили читать и писать по-циньски. О странах захода нам рассказывал человек по имени Таньи-фу.

— Тот самый Таньи-фу…

— Да, тот самый Таньихуннугань-фу, что был у вас вместе с послом Чжан Цянем, — подхватил толмач. — Из нас готовили толмачей для войска. Я чем-то понравился Таньи-фу, он часто приглашал меня к себе домой. Когда мы сблизились, Таньи-фу однажды раскрыл мне свое сердце. Он сожалел, что вынужден служить Сыну Неба. Оказывается, ему было сказано, что он поедет толмачом и помощником Чжан Цяня в страны захода, чтобы открыть туда Длинную караванную дорогу. Однако потом он убедился, что посольство Чжан Цяня имело иные цели. Оно должно было разведать пути к дальним странам, которые император хотел присоединить к Поднебесной. Послам Сына Неба поручено было также чинить раздоры между правителями этих стран. Таньи-фу говорил мне, что его глаза открылись слишком поздно! Он был очень одинок… Когда в комнату входила его жена — чинжинка, он тут же менял разговор и начинал превозносить Сына Неба за его отеческое попечение о варварских племенах и народах. Но как только она удалялась, Таньи-фу возвращался к прежней теме. Он горячо убеждал меня, что хунны, уйгуры, юечжи, усуни, даваньцы, кангюи, аланы — все это родственные народы, они понимают друг друга без толмача, потому что говорят лишь на различных говорах одного большого общего языка. Все эти народы происходят от единого корня, и всякая война между ними — братоубийство. Кок Тенгри не простит такого греха! Оттого Таньи-фу и сожалел, что служил Сыну Неба. Он говорил, что сам погряз в грехах, вся его жизнь прошла в заблуждении, но что он стар и уже ничего не может исправить. Потому-то он часто повторял мне: «Мои ошибки должен исправить ты!»

— Таньи-фу жив? — спросил сам ихшид, с интересом слушавший рассказ толмача.

— Нет, умер… Его убили…

— Дело известное! — понимающе кивнул Кундузбек.

— Позднее я узнал, что Таньи-фу вел такие же разговоры и с другими своими учениками. Один из них выдал его. Каким-то образом Таньи-фу заблаговременно узнал об этом. Он позвал меня и сказал: «Иди и тоже донеси на меня!» Я с негодованием отказался. Он настаивал: «Все равно на днях меня убьют, а ты должен остаться в живых!» Я сказал, что скорее умру, чем предам учителя. Таньи-фу рассердился: «Ты, оказывается, глупец! Можно ли швыряться жизнью зря? Скоро тебе представится возможность умереть с пользой для людей!» Тогда я согласился…