Чтение онлайн

В 2002 году Махмуд добился от Компании «почетной отставки» — что является весьма непростым делом.

— Я был женат и имел детей, а жена понятия не имела, чем я в действительности занимаюсь.

— Она и сейчас понятия не имеет?

— Я же вам говорю, секретность — это все. Меня никогда не могли поймать, потому что никто не знал, кто я такой или что я делал. Я никогда никому не доверял — это было бы ошибкой.

И я задал Махмуду последний вопрос: «Что вы чувствовали в тот момент, когда совершали убийство?» Как и многие индийцы, он ответил, избрав для метафоры крикет и вспомнив великолепного отбивающего и капитана из команды «Уэст Индиз»: «Как Брайан Лара, который делает шестиочковый удар!»

К концу 90-х годов Дубай пока что не был связан неразрывными узами с усиливающимся хаосом мумбайских криминальных войн и с международной политикой, хотя в этот эмират уже переехало очень много людей. Однако любой конфликт идет ему на пользу, при условии, что разыгрывается он не на его территории. «Буря в пустыне», палестинская интифада, 11 сентября, нападение американцев на Афганистан и вторая война в Ираке — все эти события вынуждали людей переводить в Дубай громадные суммы. Так, теракты 11 сентября стали поводом для заметного оттока арабских капиталов из Соединенных Штатов в Дубай. По разным подсчетам, сюда перетекло от нескольких сотен миллиардов до двух-трех триллионов долларов. К середине 1990-х годов ОАЭ получали 63 % своих доходов из источников, не связанных с нефтью. Дубай же превратился в крупнейшую зону свободной торговли в регионе, который тянется от Южной Европы до Сингапура. Дубай традиционно притягивал огромные капиталы с субконтинента, из Средней Азии, Восточной Африки и Ближнего Востока, а теперь этот эмират стремится привлекать и западные инвестиции. Понадобилось не так много времени, чтобы из всех частей Европы деньги потекли в Дубай рекой: здесь не облагают налогом капиталы, имеется красивое побережье, круглый год светит солнце, не взрываются бомбы и не совершаются заказные убийства (в Дубае заинтересованы все, и никто, включая «Аль-Каиду», не хочет нарушать его покой), а крупных торговых центров здесь достаточно, чтобы насытить целую планету. Дубай не просто является местом, где перемешиваются товарные потоки из огромного региона, который тянется от России до Южной Африки и Индии, — здесь естественным образом появился и крупнейший финансовый рынок. Причем здесь не существует вообще никакого контроля: можно привезти сюда или вывезти отсюда любые суммы, будь то в виде набитых купюрами чемоданов, золотых слитков или бриллиантов; можно воспользоваться для этого одним из многочисленных банков, основанных, чтобы поживиться на этом денежном дожде, или услугами хавальдаров и хунди, теневых менял, являющихся опорой нелегальной финансовой экономики, от которой зависят рабочие-иммигранты.

Охота на «грязные деньги» — трудное дело. Капитал зарождается от человеческого труда, чтобы давать жизнь экономике всего мира. Он возникает из своего источника, а затем становится рекой, несущейся с вершины и разделяющейся на потоки в плодородных низинах, по естественным углублениям или рукотворным каналам. Пока он пробивает для себя пути, некоторые потоки иссякают, — возможно, просачиваясь в ядовитые болота, откуда затем возвращаются в общую систему. То здесь, то там можно встретить на первый взгляд нетронутые озерца, которые в действительности заражены химикалиями, не имеющими цвета и запаха. Только самый опытный биохимик может отличить здоровые капиталы от грязной наживы, пока то и другое перемешиваются и переплетаются. Сами по себе капиталы не являются ни чистыми, ни грязными — цвет денег определяет деятельность и ценности человека.

Падение коммунизма и отмена в конце 80-х годов регулирования международных финансовых рынков обеспечили громадные денежные вливания в мировую экономику. Трейдеры прочесывали земной шар в поисках особенно прибыльных перспектив. Клиенты, которых они представляли, обращались к ним по целому ряду причин: одни искали максимальную окупаемость, другие не желали платить налоги; некоторые компании всерьез увлекались новыми рынками, а некоторые инвесторы стремились отмыть свои деньги, выведя с них пятна, намекавшие на криминальное происхождение капитала. В этой сфере вращались огромные суммы. К середине 90-х годов одни только рынки обмена валют имели ежедневный торговый оборот свыше триллиона долларов. Это было в 40 раз больше ежедневного оборота остальной мировой торговли. В мире лицензированного денежного обмена нарушения становились заметными только в тех случаях, когда потери губили целое учреждение, как случилось, когда Ник Лисон, незаконно торговавший акциями на токийской бирже, разорил банк Barings или когда внешние управляющие частным образом предупреждались о злоупотреблениях, как это было в невероятном деле банка BCCI. Целый ряд скандалов, от BCCI до компании «Энрон», продемонстрировали правительствам, что они не могут полагаться на прославленные фирмы по аудиту для предупреждения крупных злоупотреблений в банковском или корпоративном секторе. Более того, и в BCCI, и в «Энроне» роль аудиторов сводилась, по-видимому, к помощи в сокрытии нарушений. Единственной страной, которая еще до 90-х годов успела принять законодательство по запрету отмывания денег, стали Соединенные Штаты. Конгресс, отталкиваясь от эпохального Закона об инвестировании полученных от рэкета капиталов, принятого в 1970 году для борьбы с организованной преступностью, в 80-х годах принял еще два закона, которые были специально направлены против отмывания прибылей от наркоторговли. Это позволило Управлению по борьбе с наркотиками разработать несколько операций с внедрением агентов, рассчитанные на удар по кошелькам колумбийских наркокартелей и их помощников, вроде панамского президента Мануэля Норьеги.

Отмывание денег — занятие довольно странное: оно лишь указывает на преступление, тогда как само всего на одну ступень не дотягивает до самого преступления: перевод большой суммы денег само по себе противозаконным не является; его незаконность заключается в его связи с преступлением, которое и служит источником прибылей. Поэтому органам закона и порядка приходится доказывать не сам факт перевода денег, а то, что они добыты преступным путем.

А это весьма затруднительно. Но едва в конце 80-х годов во имя свободного движения капиталов был ослаблен международный контроль над валютными операциями, эта борьба стала еще более тяжелой. Если такое преступление совершалось в Соединенных Штатах и у американских правоохранительных структур имелись доказательства, они могли довести дело до суда. Если же все происходило в другой стране, то у Вашингтона оставался единственный способ преследования предполагаемых преступников: вторгнуться в эту страну. В некоторых случаях — например, в Панаме — он именно так и поступал. Но несмотря на то, что Вашингтон, желая вступить на чужую территорию, обыкновенно не испытывает таких неудобств, как другие страны, он не имеет возможности вести себя так всякий раз, когда ему становится известно, что где-то в банковском секторе дело нечисто. От банков самой Америки требуется нести особенно тяжкое бремя контроля, воплощенное в трех принципах работы: подтверждение личности клиента (customer due diligence, CCD), знание своего клиента (know your customer, KYC) и отчеты о подозрительных операциях (suspicious activity report, SAR). Отмывание денег, занятие и без того темное, перегружено подобными сокращениями.

Из-за всего этого борьба против организованной преступности превратилась в Соединенных Штатах в запутанную головоломку, будучи связана с еще более серьезной проблемой — взаимосвязью между либерализацией международных рынков капитала и глобальным регулированием финансов. Европейский союз уже бьется с одной весьма конкретной проблемой в этой сфере, но впечатляющих результатов он пока не добился. В Евросоюзе установилась абсолютная свобода перемещения капиталов, товаров, услуг и людей. Однако страны — члены ЕС имеют собственные, различные традиции в банковской и налоговой сфере. В Люксембурге и Австрии (а также в Швейцарии и Лихтенштейне, которые в Евросоюз не входят) действуют законы о банковской тайне, позволяющие их гражданам открывать безымянные счета, и ни один государственный чиновник не вправе получать о них сведения. Существование подобных законов эффективнейшим образом пресекает все попытки контролировать отмывание денег в Евросоюзе. Люксембург, Австрия, Швейцария и Лихтенштейн ведут упорные бои за сохранение своих законов о банковской тайне, поскольку те обеспечивают приток громадных капиталов в эти страны.

С аналогичной проблемой, только на мировом уровне, столкнулась Америка. «Если от наших банков требуется придерживаться определенных стандартов, в том числе относительно офшоров, а от других банков этого не потребуется, и они начинают охоту на средства американских банков, мы опять сделаем тот шаг, который поставит структуру и учреждения нашей экономики в невыгодное положение по сравнению с теми, кто конкурирует с нами на рынке», — заявил в 1988 году сенатор Джон Керри.

Эта мысль подводит нас к другой: тому глобальному пространству, в котором оперирует банковский сектор, так или иначе потребуются международные регулирующие механизмы. «Если по прошествии разумного срока эти страны не заключат соглашения и не примут законы против отмывания денег, то Министерство финансов, Госдепартамент и генеральный прокурор США порекомендуют президенту ввести против них те или иные санкции, — предостерегал в 1995 году Роберт Гелбард, помощник государственного секретаря. — Среди этих санкций может оказаться запрет на электронные денежные переводы и на долларовый клиринг с финансовыми учреждениями этих стран. Иными словами, это будут весьма жесткие меры, которые лишат эти страны возможности вести дела с использованием финансовой системы США». А если учесть, что на долю Америки приходится четвертая часть всей мировой торговли, такие санкции окажутся самыми жесткими мерами, которые можно принять, не объясняя войну.

Администрация Клинтона подняла свою стратегию борьбы с отмыванием денег до положения одного из серьезнейших приоритетов (даже невзирая на то, что моральная сторона дела потерпела серьезный урон, когда в 2000 году президент помиловал беглого финансиста Марка Рича). Однако дела шли ни шатко ни валко. «Большая семерка» учредила новую организацию для борьбы с отмыванием денег — международную Группу по борьбе с финансовыми злоупотреблениями (FATF), которая, впрочем, имела крошечный штат, а потому была практически неэффективна. Лихтенштейн и Швейцария отвергли всю затею с порога, а особенно яростное сопротивление требованиям группы FATF оказали Объединенные Арабские Эмираты, в том числе и Дубай. «В девяностые годы в Дубае было разрешено все, — пояснял один европейский дипломат, который работал по вопросу об отмывании денег в Дубае. — Там не было механизмов контроля, а власти упорно сопротивлялись деятельности Группы». Фироз, юрист из Мумбая, имеющий связи с Даудом, утверждает, что Дубай поставил Америку перед серьезной дилеммой: «Американскую ближневосточную политику сковывает следующий страх США: если слишком сильно на кого-то нажать, в итоге можно иметь дело с чем-то еще худшим. Соединенные Штаты недовольны Эмиратами, поскольку те привлекают к себе множество темных компаний, но в то же самое время эта страна служит для Америки надежным пристанищем в этом регионе. Американские солдаты могут прилетать туда, отдыхать и развлекаться, так что преимущества перевешивают проигрыши. Это одно из немногих мест, где американцы чувствуют себя в безопасности, и они не горят желанием это менять».

Хотя 90-е годы привели в Дубае на вершину процветания таких мафиози, как Дауд Ибрагим и Виктор Бут, в городе отмечался также громадный прирост инвестиций западных компаний, стремившихся заполучить свою долю на этом рынке. Дубай не мог поддерживать введение жесткого контроля над импортом и экспортом капиталов, как требовали тогда Соединенные Штаты, поскольку это свело бы на нет главное конкурентное преимущество города («Переводите свои деньги в Дубай: здесь не задают вопросов!») и окончательно похоронило бы стратегию по превращению города в главную точку пересечения торговых и финансовых интересов Африки, Европы и Азии. Будущее сулило Дубаю довольно безрадостные перспективы, но вот вдалеке вдруг послышался стук копыт спешащей на выручку кавалерии: это Джордж Уокер Буш въезжал в Белый дом!

Команда Буша-второго руководствовалась совершенно иным подходом к отмыванию денег, чем ее предшественники. Глобальная стратегия Клинтона по борьбе с отмыванием денег была для неоконсерваторов объектом насмешек, — они считали ее трусливым европейским заговором, который обезоружит США. «До одиннадцатого сентября нашей главной заботой была борьба с тем, что казалось Белому дому стремлением Европы сделать коллективный режим (финансового контроля. — Примеч. перев.) максимально недружелюбным для бизнеса», — объяснял один высокопоставленный экономист, который работал в Казначействе США при Клинтоне и Буше, а затем перешел в одно из высших международных финансовых учреждений.

В авангарде кампании Буша находился Ларри Линдси, директор Национального Экономического Совета и заместитель госсекретаря по экономике и финансам.

Между 1987 и 1995 годами правительство получило 77 млн. отчетов о валютных трансакциях — на них потребовалось приблизительно 62 тонны бумаги. На их основании ему удалось довести до суда 3 тыс. дел об отмывании денег. Это примерно одно дело на 25 тыс. полученных отчетов. Иными словами, для одного судебного процесса требовалось извести целый лес. Впрочем, все оказалось еще хуже: по 3 тыс. делам об отмывании денег, разбиравшимся судами, было вынесено лишь 580 обвинительных приговоров. То есть ни в чем не повинные граждане заполняли и посылали 100 тыс. отчетов, чтобы можно было осудить одного человека. В обычных условиях соотношение 99 999 к одному мы едва ли посчитаем разумным балансом между частной тайной и эффективностью приговоров суда.