Тени и отзвуки времени
Шрифт:
Утром, когда он встал, голова казалась свинцовой после ночных кошмаров. И тут прибежал его первенец и похвастал:
— Папа! Папа, что было! Иду я вчера мимо китайского ресторана, смотрю: в дверях стоит дядя Мой. Он подозвал меня и дал конфет в красивых бумажках. Называются — «ка-ра-мель»!..
Этого только не хватало! Значит, теперь на сцене — еще и дети.
Нгуен не верил в искренность Моя, потому что сам был с ним неискренен. Получался какой-то заколдованный круг.
Он желал, чтобы прошлогодние их встречи испарились из памяти, выпали из жизни, не оставив в ней и следа. Мой, по его мнению, желал того же. Не зря он за целый год посетил Нгуена лишь дважды. Давайте не будем беспокоить Нгуена с его головной болью и вспомним сами: первый визит — вручение котелка с креветками; второй — изъятие пустого котелка. Оба визита сугубо деловые, а человеческих, так сказать, душевных, контактов Мой не искал.
«Да и к чему они, эти контакты? — думал Нгуен. — Мы с Моем — совершенно разные люди. У каждого свои взгляды, свой характер и темперамент. Даже в мелочах: выпивка, еда, прочие удовольствия — между нами глубокая пропасть, на одной стороне ее сижу я, на другой восседает Мой. Я, ежели придерживаться дистанции, согласен даже чтить его талант. Но дружба здесь ни при чем! Коль уж нет у тебя с человеком ничего общего, какой прок в раззолоченных узах?! Ах-ах, «общность идей», «родство душ»… Только лезут зря в душу один другому, а потом никак не распутаются. Я скептик, — взывал Нгуен к невидимой аудитории, — понимаете, скеп-тик! И откуда он взялся на мою голову? Как сложился этот могущественный союз: старая Фан, моя жена, наконец, мои дети? У них теперь и цель есть высокая — не дать нам, упаси боже, раздружиться…»
Что же, монолог вполне сносный. И это хорошо, потому что занавес уже открыт, и действие, вот только не упомню — какое… Скажем так: «И следующее действие — началось».
Нгуен с Моем, как в прошлый раз, встречаются часто, вместе гуляют, беседуют, бывают в ресторане, в театре и на вокзале (на перроне иной раз увидишь зрелище похлеще, чем на сцене!).
Впрочем, увы, набор развлечений в провинции невелик. И однажды Нгуен с Моем, в поисках новых впечатлений, решили сходить в ночную харчевню — отведать знаменитых пирогов. (Вниманию хозяек! Записывайте рецепт: замесить вкрутую тесто из рисовой муки и раскатать его на тончайшие коржи; положить на коржи начинку — мелко нарубленное мясо или сало с луком; коржи свернуть и томить на пару до полной готовности. Примечание: лук и специи класть только по вкусу.) Но главным в этой харчевне были даже не знаменитые пироги, а местечко у самой печи. Яркий огонь, полыхавший в прохладные ночи под простой тростниковой крышей, как-то особенно приятно согревал бренное тело.
Отличные декорации, не правда ли? Вы взволнованы? Не надо тогда удивляться, что и оба главных бездействующих лица тоже растрогались. Мой на другой день подарил Нгуену свою новую книгу с таким посвящением: «Моему другу Нгуену — на память о дивной ночи в Тханьхоа, когда мы сидели подле горящей печи, где, словно живые сердца, багровели уголья». Подпись, число. А Нгуен преподнес ему свою — тоже новую — фотографию и написал на ней: «С беспредельной симпатией».
Едва лишь первые восторги поулеглись, Нгуен, листая подаренную книгу, перечитал посвящение и удручился. «Ах, — думал он, — как в этой жизни все преходяще и зыбко. Сейчас эта надпись мила моему сердцу; но настанет день, — и он не за горами, — когда она потеряет всякий смысл. И придет другой день, — он тоже не за горами, — когда Мой без стыда не сможет смотреть на мое фото…»
От удручения Нгуен перешел к глубокой печали. Он вопрошал себя: «Для чего же тогда нужны эти встречи? Как я могу… Я!» И отвечал, подумав: «Власть привычки. О да, привычка — великая сила; она нас учит терпеть невыносимые вещи. Я понимаю теперь, что прочнее самого липкого клея, крепче цемента скрепляет постылых супругов и скучных друзей и почему они никогда не заговаривают о разлуке. Власть привычки!.. Но я разрушу эту власть! Слава разлуке! Да здравствуют разводы и расставанья!»
Честно говоря, дни, проведенные в Тханьхоа, казались обоим, и Нгуену и Мою, бесцветными и унылыми. Но они готовы были все претерпеть из чувства долга. Долга семейного и сыновнего.
Из года в год, в одно и то же время, долг, словно могучий ветер, срывал их с места и нес, как две малые пылинки над землей, чтобы обронить в небольшом провинциальном городке.
И они снова встречались, будто по приговору, снова делились серыми, суетными мыслями и тяжкими вздохами сотрясали небо. Зато в Ханое приговор судьбы утрачивал свою законную силу, и, встречаясь изредка на улице, они не узнавали друг друга.
Отчужденность зарождалась еще в пути, едва поезд из Тханьхоа отходил на Север. Уже в Намдине[41] разговор их становился отрывист и суховат. Возле Фули[42] они, словно сморенные дремотой, едва перекидывались словами. А подъезжая к заветной станции Травяной ряд[43], почти не глядели друг на друга и торопились скорее отделаться холодным рукопожатием.
Я думаю, точно такой же нисходящей кривой можно изобразить спад общительности и эмоций у любого из моих соотечественников вьетнамцев, когда он, завершив образование во Франции (а высшее образование, полученное в великой Франции, — либертэ, эгалите, фратерните![44] — стоило ему немало), так вот, когда он, расплатившись за все, наконец-то едет домой… Глядите: вот он, взволнованный, поднимается на борт пассажирского лайнера. Рядом — рукой подать — шумит и смеется веселый Марсель. Волны, рассеченные белым кораблем, катятся по Средиземному морю к древним, легендарным берегам… Италия! Рим, Вечный город! (Нет, пардон, Рим, кажется, стоит не на побережье.) Греция! Славная Эллада! Родина античных мифов, искусства, красоты… Земляк мой порхает по палубе как мотылек, сводит знакомство с французскими чиновниками. Они ездили домой в отпуск и теперь возвращаются к месту службы. Разговор их приятен и легок. Поклоны, расшаркиванья, улыбки. Но корабль плывет все дальше и дальше на восток, и с возрастанием географической долготы явно идут на убыль приятность разговора и политес…
Но давайте вернемся на сушу.
Вот и перрон Травяного ряда. Здесь нет ни пограничных столбов, ни обелисков, но мы знаем: через вокзал проходит рубеж, за которым Нгуен и Мой начинают жить каждый сам по себе.
И все же, даже сосуществуя рядом, они устают от постоянного напряжения, скрытого соперничества, от пересудов и сплетен, а главное — от чередования встреч и разрывов. Но если два человека становятся в тягость друг другу, если жизнь их невыносима, Владыка небесный приберегает для этого случая прекрасное средство — смерть. Он убирает одного из них, точь-в-точь как на велогонках с выбыванием.
И верховный судья вселенских жизненных гонок в парном зачете на этапе Ханой — Тханьхоа сделал свой выбор. Отныне некому будет изводить столичного гения в его родном захолустье. Кричите: «Вечная па…» Стоп! Давайте еще разок: «Вечная слава смерти!»
Так уж случилось, что Мой, ничем до того не болея и прекрасно себя чувствуя, вдруг в одночасье умер. Все бывает, и умереть, конечно, вовсе не так трудно, как казалось несчастной Киеу[45], пытавшейся лишить себя жизни. Мой тихо скончался в Тханьхоа, на руках у отца с матерью, и смерть его была легка.
Когда похоронная процессия тронулась в путь, Нгуен шел рядом с гробом; потом, когда она круто свернула на перекрестке, он оказался уже в хвосте. Отсюда ему хорошо видна была вся процессия и полотнища со скорбными надписями, среди которых бросалось в глаза принесенное им панно из дорогой синеватой шерсти с черными письменами — всего пять слов: «Сердцем скорблю, провожая милого друга». Рядом с Нгуеном семенила какая-то женщина, некрасивая и неопрятная, судя по прическе и платью — мужняя жена. Она жевала бетель и курила табак, умудряясь еще причитать невнятно о приемном и кровном сыночке. Ему вдруг ужасно захотелось узнать, что могло связывать эту женщину с покойным. Нгуен был не прочь выбраться вместе с нею из толпы и побеседовать по душам.
Он подошел, следом за всеми, к могиле и тоже бросил в яму ком влажной и рыхлой земли. Она глухо ударилась о дощатую крышку гроба. И Нгуен вдруг подумал, что звук этот, смутный и непонятный, словно тень живого звучанья, чем-то похож на их отношения с Моем. Странно, как много нам открывается в звуке!
И ему стало стыдно, когда старая Фан обняла его за плечи.
— Ах, господин Нгуен! — рыдала она. — Гляжу вот на вас, и так мне его жаль. Вы-то здесь, а он… Сыночек!.. Мой!.. Мой!.. О-о!..