Чтение онлайн

— Помилуйте, это стихи или кирпичная кладка?

Но затем высказался менее лапидарно:

— Думаю, если б почтенный автор бросил поэзию и заделался полководцем, он бы до самой смерти играл с неприятелем в прятки, как некогда испанцы — с Наполеоном Бонапартом.

(Ай да Нгуен! Он и в военном искусстве дока. Ну, да незаурядные умы, они все таковы!)

Разумеется, верные друзья передали Мою оба эти отзыва. И он рассердился сильнее прежнего. Единственно утешало его то, что гении, волей судьбы рожденные в одну и ту же эпоху и в одном государстве, редко почитали друг друга и вечно затевали смертельные распри. Если уж небо послало на землю Моя, зачем же оно сотворило еще и Нгуена?!

А дни в Ханое были прекрасны, словно картины, выложенные переливчатым перламутром; вечера и рассветы — синевато-алы и золотисто-лиловы. Мой, весь переполненный воспоминаниями о Тханьхоа, не мог работать и не в силах был усидеть дома.

Он надевал свою новую шляпу и выбегал на улицу.

Он жаждал найти родственную душу, чтоб перемолвиться хоть словечком об оставшейся где-то вдали родимой земле.

И безотчетно, поворачивая налево, потом — направо, он шел в ту сторону, где обитал Нгуен.

О, у Нгуена поэтическая душа. И он долго жил в Тханьхоа. Они непременно должны увидеться, погулять вдвоем, отобедать, выпить чего-нибудь и главное — вспомнить свой маленький городок, дом и семью!

Ну не обидно ли, — двое земляков, двое сверстников, — что они, собственно, не поделили? Отчего все пошло вкривь и вкось?

Мой преисполнился миролюбия и дружбы и отправился на поиски Нгуена.

Вот он уже стоит перед дверью Нгуена и, согнув крючком палец, готовится деликатно постучать в раскрашенную филенку. Но… здесь вдруг Мой вспомнил, что Нгуен презирает его. Он отвел руку и, нахлобучив шляпу, зашагал прочь.

Солнечные зайчики весело прыгали в кронах деревьев шэу[36], высившихся вдоль тротуара. Золотые лучи, пробившись сквозь зеленые пласты листвы, жарко ударялись оземь; а иные угодили прямо в раскрытое настежь сердце Моя, и он едва не повернул назад. «Ах, Нгуен, Нгуен… Когда мы подружимся наконец и отдохнем от всех передряг и сплетен?» Но тут, как назло, чей-то неведомый вкрадчивый голос прошептал ему на ухо про «лягушачьего светоча» и «кирпичную кладку». «Нет! Нет, Нгуен, — вздохнул он, — ты перегнул палку. Еще этот проклятый Бонапарт…»

И Мой, разодетый, словно шафер на свадьбе, отправился гулять в одиночестве. Он пировал, как бедный школяр, вдруг получивший деньги из дома. Но содержимому его кошелька — что поделать — пришел конец, и он, так и не развеяв свою тоску, побрел восвояси.

Каждый живет сам по себе. Никто никому не указ. Видно, писателей всегда раздирает жгучая ревность, и в преславной литературной державе миру и согласию не бывать вовек.

Постепенно Мой успокоился. Что ж, верно, не суждено ему подружиться с Нгуеном…

Они все же встречались в публичных местах.

На свадьбах, на похоронах, в городской библиотеке, в книжном салоне — когда французский пароход доставлял заморские газеты и журналы.

Пожалуй, чаще всего встречались они в книжном салоне и, приятно улыбаясь, пожимали друг другу руки.

— Здравствуйте, Нгуен. Давненько не бывали в Тханьхоа?

— А-а, это вы, Мой. Я тут зарылся в газеты и не заметил вас. Простите великодушно.

— Вы как, не ездили домой?

— Да нет, не довелось… А вы тоже? И старики ваши вас не навещали?

— Послушайте, что, если нам на этих днях махнуть вдвоем в Тханьхоа? Вы не против?

— Надо подумать. Я ведь, знаете, человек неуправляемый. Заранее ничего не планирую. Решу вдруг — еду! И сразу — в дорогу. Потому-то езжу всегда один и налегке. Я и за границу, случись такая оказия, собрался бы мигом…

Он улыбнулся — весьма дружелюбно — и снова уткнулся в газету.

— Вы не поняли меня, Нгуен. Я вам делаю, как говорится, официальное приглашение. Послезавтра я еду в Тханьхоа — машиной. С удовольствием захвачу и вас. Мне ведь там одному будет скучно: ни друзей, ни знакомых, не с кем словом перемолвиться.

— Да уж, одиночество — вещь невеселая. Но неужели вы думаете, будто у вас у одного нет друзей? Мало ль таких, у кого ни единой близкой души в целом свете? Тоска, хоть в петлю лезь. Правда, я не слыхал, чтобы кто-нибудь умер от недостатка друзей. Наоборот, бывает — преданные друзья запросто изведут человека до смерти.

Голос Нгуена звучал мягко и благожелательно, и держался он с самой изысканной вежливостью. Но все же Мой — он привык больше верить словам — счел разговор этот для себя оскорбительным. Вежливость Нгуена казалась ему напускной и неискренней. А тут еще он вдруг вспомнил изречение какого-то французского аристократа, который сравнивал вежливость с оградой, отделяющей нас от кишащих вокруг посредственностей. Мой рассердился на собственную память, подсказавшую ему эту злосчастную цитату, на Нгуена, который окружил себя глухою стеной хороших манер, на отсутствующих друзей — словом, на весь свет.

Но тут внутренний голос Моя зашептал ему на ухо, что вежливость Нгуена, быть может, происходит не от его злонравия, а стала плодом хорошего воспитания, вспоенным вдобавок благими соками просвещения. И незачем повсюду искать подвохи и закорючки. Ведь не зря говорится: «Чем глубже копнешь, тем больше увидишь жуков да червей с муравьями».

На душе у Моя немного полегчало.

Желая продолжить прерванный разговор, он придвинул стул поближе к Нгуену и сказал:

— Вы, говорят, большой шутник и ради красного словца никого не пощадите. Я только что выслушал вашу «философию» дружбы. В шутку ли это сказано или всерьез? Простите, что докучаю вам, но мы ведь впервые разговорились по-настоящему.

Нгуен опустил газету и помолчал, должно быть, соображая, чем, собственно, его слова могли так задеть Моя.

— Вспомнил, — заговорил он наконец, — вы сокрушались, что в Тханьхоа у вас нет друзей, а я утверждал, что от друзей идут все наши беды. Вы полагаете, я шутил? Задумайтесь-ка на минутку. Откуда, как не из числа близких друзей, берутся соблазнители наших жен? Кто, кроме лучшего друга, — а он-то знает наперечет ваши беды, — в трудную минуту подцепит вас на крючок, да так, что уж не сорваться, не убежать. Человеку постороннему и невдомек, как вам навредить. Нет, дорогой, губят нас или небеса, или друзья-приятели.

Нгуен замолчал, жалея, наверно, что наговорил слишком много. Он и сам не ожидал от себя подобного словоизвержения. «С чего это меня понесло, — думал он, — глупо ужасно! Нет-нет, больше такое не повторится. В следующий раз поздороваюсь с ним и все. В крайнем случае справлюсь о самочувствии…»

Мой и сам был удивлен любезностью Нгуена. Выходит, зря на него наговаривали, будто он, как англичанин, вежлив только для вида.

В другой раз, встретив Нгуена в книжном салоне и видя, что тот не избегает его, Мой решил угостить земляка обедом.