Чтение онлайн

Давнишний гость, что рассказывал сказку про странного нищего, ушел далеко на заработки; но однажды его снова занесло в эти края, он вспомнил приглашение старого Шау и решил заглянуть к старику, выпить с ним чаю. Он расспросил людей и с огорченьем узнал, что дом старого Шау давно уже продан. На дотошные его расспросы соседи отвечали:

— Хотите найти старика Шау, ступайте в уезд на базар. Дождитесь базарного дня, они бывают по восьмым числам, там его и отыщете. Больше мы ничего не знаем.

Старый Шау и впрямь разорился дотла. Он и ел-то теперь не досыта, а уж о чаепитиях толковать нечего. Если ж случалось ему выпросить у кого-то из давних знакомцев щепоть-другую чая, он старательно заворачивал его в бумажку и сберегал при себе, дожидаясь, покуда все разойдутся и можно будет почаевничать в одиночестве. Но он сохранил еще кое-какие из прежних своих утонченных привычек и нередко заглядывал полюбоваться цветами к тем, у кого в пруду подле дома росли лотосы: в самую пору цветенья старался он оборвать со стеблей несколько чашечек и клал их потом в свой сверток с чаем.

По базарным дням старый Шау восседал на скамье в лавке односельчанина, торговца тканьем, расставив на земле десяток глиняных чайников, тех самых, из коих он прежде и одного бы не отдал ни за какие деньги. Одно лишь всех удивляло: посуду свою старый Шау продавал в два приема. Сперва отдавал он сами чайники, и отдавал совсем дешево. Но крышки оставлял при себе. И когда случалось ему развеселиться, говаривал на ухо соседям:

— Только так и выручишь настоящую цену. Кто же, обзаведясь чайником, не купит к нему крышку? Значит, чайник сбывай по дешевке, а дойдет до крышки — бери втридорога… Торговать-то надо с умом!

Похихикав, он торопился к покупщику, который ощупывал разноцветные чайники, вылепленные наподобие плодов шелковицы сикомора, смоковницы и хурмы или крушины.

— Уж я отыщу вам крышку во что бы то ни стало, — говорил он покупщику. — Зайдите в другой раз, она будет вас ждать… Нет-нет, чайничек этот — из Поднебесной, без обмана. Не верите? Поставьте-ка его кверху дном вот сюда, на доску да гляньте: совпадут ли с гладью дерева срез носика, выгиб уха и лепной ободок чайника. Убедитесь сами… Желаете проверить получше? Пустите его в миску с водой: плавает ровно, не скособочится, не наклонится — верное дело: чайник из Поднебесной.

НЕПРЕВЗОЙДЕННЫЙ ПАЛАЧ

У северной стены городской цитадели, близ самого ее угла, на просторной плоской земляной насыпи, подпиравшей почти вровень с гребнем кирпичную кладку, сами по себе, без присмотра, буйно росли медвяные бананы[96]. Широкие, не растрепанные ветром листья их совсем закрывали землю от солнца. На травяном ковре, влажном и свежем во всякое время года, щедрой россыпью прорастали грибы. По земле этой, зажатой меж городской стеной и рисовыми амбарами, никогда не ступала нога человека. Каждый день на закате сюда прилетали бездомные птицы и, сложив усталые крылья, искали под сенью бананов приюта на ночь. Но меж широкими гладкими опахалами листьев негде было им угнездиться, и, горестно крича, они улетали прочь за крепостную стену. А когда в седьмом месяце восходит к вершине небес созвездие Волопаса и проливаются из туч гулкие ливни, капли выстукивали по листве печальные, безрадостные напевы.

Однажды поутру банановый сад вдруг обрел непривычный нагой и пустынный вид. По траве разостлались полотнищами широкие листья; черенки их еще источали темный густой сок. Твердея на воздухе, он застывал в вязкую массу, намертво склеившую стебли петушиной травы[97].

А ближе к вечеру жены стражников, сойдясь в посадке тутовника под стеною, у самого рва, услыхали высоко над головой чей-то голос. Он явно звучал в банановом саду, обычно пустом и безмолвном.

Со старой стены к ним долетали слова песни:

Вихри вздымаются выше, выше;

Черный повсюду сгущается мрак;

Рупора[98] грозный голос слышен;

Медного гонга прерывист звон.

Я обнажаю сверкающий меч,

Алыми станут побеги травы.

Жили, не ведая вражды,

Что враждовать, когда мертвы?

Свыше пришел приговор суровый,

Велено — я размышлять не смею.

Сядь-ка потверже! Право слово,

Будет тогда удар вернее…

Эй, бестелесный!

Эй ты, демон безголовый!

И после каждой строки, гулко ударяясь о землю, падал подрубленный ствол банана, и эхо бежало вдоль городской стены. Женщины, собиравшие листья тутовника, замерли, склонив к плечу головы. Неведомый голос, допев песню до конца, заводил ее снова и снова. Сама песня эта из пятидесяти четырех слов похожа была на колдовское заклинание. И опять после каждой строки гулко падали наземь срубленные бананы. Но кто их там рубит? Так уж повелось издавна: никто не смел, без особого дозволения, взойти на насыпь за рисовыми амбарами, не то чтобы распевать там в голос или рубить сад.

На что уж стражничьи жены нагляделись на всякие мятежи и беззакония, но происшествие в саду взволновало их, и они судачили, не умолкая, о диковинной песне, услышанной из-за стены. А мужья, выслушав их рассказ, тоже изрядно удивились и решили завтра же выяснить в караульне, в чем здесь дело.

На другое утро стражничьи жены и увязавшиеся за ними зеваки снова явились в заросли тутовника. И снова за стеной они услышали голос. Только на сей раз стук падавших стволов не заглушал песню, слышалось ясно каждое слово:

…Я обнажаю сверкающий меч,

Алыми станут побеги травы.

Жили, не ведая вражды,

Что враждовать, когда мертвы?..

Женщины поспешили домой с этой новостью. Там уже их поджидали мужья; на самоуверенных лицах доблестных стражников сегодня проглядывало беспокойство.

— Знаменитый Ле скоро займется своим делом, — туманно объяснили они женам.

— Каким делом? — всполошились те.

— Его высочество, наместник, собирается на днях казнить десятка полтора злодеев. Всем им отрубят головы. Песню, что слышали вы за стеной, пел сам Ле. Это он, чтобы набить руку, пляшет с мечом в банановом саду.

— Пляшет с мечом? В банановом саду?.. А для чего он поет такую песню? Про Ле мы и сами знаем, он — палач известный, лучше него никто голову не отрубит… Зачем же ему еще «набивать руку»?

— Э-э, да вы ничего не знаете. Знаменитый Ле давно уже не обнажал свой меч. Наместник щадит его и дает отдохнуть. Последнее время все смертные приговоры исполняет кто-нибудь другой. Ле выходит к лобному месту только для вида. Само собою, деньги ему платят исправно. Да и как не уважить такого человека! Вот и вышло, что он уже год не брал меча в руки. Нам-то многого знать не дано; но почему-то его высочество наместник снова призвал старого Ле, и вообще, говорят, он очень озабочен предстоящей казнью…