Чтение онлайн

Бредила она или была в сознании – понять никто не мог. Женщины, хлопотавшие вокруг ее кровати, вопросительно глядели на председателя с бригадиром, но ничего не спрашивали, понимая, что скоро и без того станет все известно.

Большаков взял из рук бригадира лампу, поставил на стол, сказал:

– Ступай позвони. Скоро там врачи и… милиция…

Затем подошел к больной, склонился над ней, положил ей на лоб ладонь.

– Анна, Анна! – дважды проговорил он. – Ты слышишь меня?

Женщина затихла, чуть кивнула головой и заплакала.

– Ничего, теперь все хорошо будет. Ты расскажи, как же это… С Ленькой?.. И за что тебя на мороз?

По горячим щекам женщины обильно потекли слезы.

– Ну хорошо, хорошо… Потом расскажешь, когда выздоровеешь, – чтобы успокоить ее, сказал Захар.

– Нет, – снова пошевелила головой Анна. – Может, я и не выздоровлю. А сыночка моего он, Евдоким, в подземелье… А сам переполох поднял – утонул, мол… Все по наущению и благословению… матери Серафимы.

– Что за Серафима такая?

– Дык ваша… зеленодольская, проклятая, в миру – Пистимея Морозова.

В голову Захара словно молотком заколотили. Он медленно начал поднимать над кроватью голову, точно хотел уклониться от этих ударов, медленно, с трудом поднялся. А женщина продолжала говорить, через силу выталкивая иногда слова по одному:

– Она ить, Серафима, самолично иногда спускалась к Ленюшке. Все Божьей карой грозилась. И отшибла у ребенка ум. Когда Исидор пришел с фронту, и его запугали с Евдокимом… И меня. Шутка ли, мол, сына… от армии… от войны… укрыли. Не погладят, мол, за это… Сколько я слез тайком пролила… А потом не стало их, слез-то. Кончились. Сказала я – не могу больше, объявлю всем людям, пойду… Евдоким-то и сказал тогда – бес в тебе заговорил! И заставил… меня… выморозить его… беса…

Большаков и слышал и не слышал ее последние слова. Перед глазами его запрыгали строчки: «Здравствуй, племянница. Каково поживаешь? Приезжай в эту среду на базар». И опять в голове заметалось: «Но ведь надо же что-то делать, немедля… хотя и в среду только на базар зовут. Кто зовет? И что сейчас можно было сделать, в этакую непогодь?»

За окном выло и стонало. Ветер свистел в печной трубе, рвал оконные стекла и в бессильной ярости кидал в них целыми ведрами снега.

Слишком много обрушилось сегодня на Захара событий. И он не то чтобы растерялся, но как-то не мог пока связать их одно с другим, хотя чувствовал уже, что какая-то связь между ними существует.

Из-за стона ветра никто не расслышал шума шагов на крыльце и в сенях. Дверь в избу раскрылась тоже бесшумно, и через порог переступили три заляпанные снегом фигуры. В одной из них Большаков узнал старшую дочь Круглова, в другой – Веру Михайловну Смирнову. Третий – мужчина – был Захару незнаком. Но Большаков понял, что это тоже врач и что возле Красновой они уже побывали.

Вера Михайловна торопливо раздевалась. Мужчина спросил горячей воды, чтобы вымыть руки.

– Хорошо хоть, что врачи раньше милиции поспели, – сказал Захар.

– Да, да, – ответил мужчина, взглянул поверх очков на Большакова. – Я попрошу кого-нибудь из женщин остаться, остальным выйти.

Захар оделся и вышел. На улице хлестала самая свирепая пурга. Ветер чуть не сорвал с него и не унес в белую муть шапку. В последнюю секунду Большаков успел схватить ее рукой. «Как еще пробились? – подумал он о врачах. – А милиция ведь может застрять. Давно ли выехали? Что там Круглов вызвонил?»

Большаков хотел было бежать в контору, но вдруг подумал: а куда же выходит из Ленькиного подземелья зарешеченное оконце в потолке? Он припомнил, как они с Кругловым шли по узкому туннелю. Метра через три туннель круто завернул вправо. Значит, оконце должно быть где-то здесь, во внутреннем дворе. Но где?

Весь двор, когда-то чисто разметенный от снега, сейчас вновь был засыпан сугробами. В самом углу двора стоял огромный, на двое ворот, сарай. Одни ворота были распахнуты, – видимо, ветром. К ним и шагнул Захар.

Первое, что увидел Большаков, заглянув в сарай, были куры. Нахохлившись от непогоды, они сидели на кучах всякой рухляди, наваленной по углам.

Потом Захар разглядел в щелястом деревянном полу что-то вроде крышки люка без кольца, без всякой ручки. В углу заметил крючок из толстой проволоки, поднял его, сунул в щель между досками, потянул…

Это был действительно люк. Он был застеклен.

Захлопнув люк и прикрыв ворота, Большаков заспешил в контору. Мокрый снег давно облепил его с ног до головы, в лицо словно хлестали тяжелыми мокрыми тряпками. Захар, отворачиваясь от свирепого ветра, шел, ничего не видя, на ощупь.

Неожиданно он столкнулся с кем-то, услышал взволнованный голос Круглова:

– Захар?! Еще новость… Там, в Озерках…

Но дальнейшие слова бригадира заглушил порыв ветра.

– Что – в Озерках? – стараясь пересилить свист пурги, закричал Большаков. – Милиция выехала?

– Выехала! – прокричал в ответ Круглое, – Там, говорят, Демида арестовали…

– Какого… Демида?

– Да вашего бывшего, Меньшикова…

Но Захар, прежде чем переспросить, и сам обо всем догадался. «Ну вот… наконец-то!» – вздохнул он, освобождаясь от какой-то тяжести. Он, хотя и не знал точно, кто прислал письмо Наталье, каким-то подсознательным чутьем все же ощущал, что это Демид. И так же подсознательно опасался, как бы Демид не скрылся бесследно раньше времени, узнав о событиях в Ручьевке. Почему эти события могли напугать Меньшикова, Захар не в состоянии был бы объяснить. Но тоже, оказывается, смутно предполагал – могли. «Что ж, теперь не надо Наталье в среду ехать в Озерки», – опять подумал Захар с тем же облегчением и спросил:

– Как же его… и где взяли?

– Этого не знаю. Там где-то на линии провода ветром захлестывает все время. Подробно не поговоришь.

– Пошли-ка опять в контору.

В конторе Захар долго крутил телефон. Но в трубке слышался только визг и треск. Наконец еле слышно отозвалась телефонистка районного коммутатора. Захар попросил вызвать или милицию, или секретаря райкома Григорьева, или квартиру редактора районной газеты Смирнова.

– Говорите скорее, пока опять не замкнуло, – предупредила телефонистка и соединила его со Смирновым.

Редактор газеты сообщил, что два часа назад Фрол Курганов приволок в милицию Демида Меньшикова и еще какого-то Семена Прокудина. Все трое были окровавлены, у Курганова оказались две ножевые раны, правда, не опасные. Когда стали спрашивать, что за людей он привел, что вообще случилось, Курганов выложил на стол пистолет и нож со словами: «А вот разбирайтесь…»

– Вот и все, что я сам знаю! – прокричал в трубку Петр Иванович. – На улице черт-те что творится, выйти не решаюсь. Вера Михайловна доехала?