Чтение онлайн

– Тут уже, Петр Иванович. Тут, – успокоил Смирнова Захар.

– Ага… А Елена Степановна как?

– Хорошего мало… Но вроде выживет…

Смирнов несколько секунд помолчал. Захар тоже молча держал трубку.

– Фрол Курганов, видимо, отобрал в драке с Меньшиковым и этим Прокудиным нож и пистолет, – сказал наконец Смирнов. – Ты слышишь меня? Как еще они не пристрелили его…

В трубке защелкало, засвистело, и все смолкло. Видимо, провода опять где-то захлестнуло, а может быть, пурга завалила телеграфный столб.

– Значит, вот так, – вешая бесполезную теперь трубку телефона, сказал Захар. – Фрол его, оказывается, арестовал.

– Фрол? Курганов, что ли? – удивленно переспросил Круглов.

Но председатель уже не ответил. Он снова принялся крутить телефон. «А Устин-то! – тревожно металось у него в голове. – Как же у меня вышибло. Вот кто может теперь скрыться, если правда все то, о чем говорила Наталья… Как бы не проглядели Корнеев с Колесниковым, понадеявшись на непогоду. Надо их еще предупредить…»

Но трубка по-прежнему была мертва.

– Э-э, черт! – выругался Захар и быстро пошел из конторы. На крыльце остановился, подал ключ от уваровского подземелья Круглову: – Приедет милиция – доставайте Леньку. И чтоб свидетели были… Ну, да милиция знает. А я… мне обязательно надо в Зеленый Дол. Где моя машина?

– Там же, возле моей хаты, стоит. Только ведь…

В глубине снежного месива засветились автомобильные фары, потом замаячило черное пятно.

– Это милиция, – сказал Круглов.

– Ага, тем лучше. Сколько их приехало?

Милиционеров оказалось двое. Большаков тотчас же попросил одного из них ехать с ним в Зеленый Дол.

– Да что у вас тут, целое разбойничье гнездо, что ли?! – воскликнул недовольно один из милиционеров, которому очень не хотелось снова куда-то тащиться сквозь пургу.

– Видно, гнездо, – мрачно сказал Захар. – А выводки по всему району расползлись. – И повернулся к шоферу: – Лопата есть? Мосты оба ведущие?

– Оба-то оба, – буркнул шофер. – Да ведь не пробьемся теперь, однако.

– Надо, браток, пробиться, – сказал Большаков.

… Через минуту милицейская машина с трудом развернулась по глубокому снегу и утонула в ревущей снежной круговерти.

А в Зеленом Доле меж тем происходило следующее…

Пистимея, с утра беспокойно крутившаяся возле окон, видела, как Анисим Шатров проковылял к дому Захара Большакова. Она проводила его взглядом до самых дверей, незаметно перекрестилась и начала шептать молитву.

Однако Устин, лежа на кровати, все увидел, услышал и мрачно усмехнулся.

– Господи, чего ты? – сказала она.

– Ничего. Жрать давай, – ответил Устин.

Гремя заслонкой и чугунами, Пистимея не спускала глаз с председательского дома. Вот из него вышел Анисим… Затем показался сам Захар. Тут уж старуха, забыв о недочищенной картошке, просто прильнула к стеклу.

Захар шагал по улице, направляясь, кажется, в сторону амбаров. Пистимея следила за ним, пока было возможно, затем набросила шаленку и выскочила на улицу.

Когда вернулась и, присев у окна же на лавку, снова принялась за картошку, руки ее подрагивали. Картофелины часто выскальзывали, плюхались обратно в ведро с водой.

– Ну, кто там куда направился? – все тем же насмешливым голосом спросил Устин. – С чего ты вдруг каждый след начала нюхать? Подпирает, что ли?

Пистимея со зла бросила теперь картофелину обратно в ведро сама. Но тут же подавила в себе эту секундную вспышку, продолжала свое дело.

В ведро падали и падали длинные картофельные стружки. Устин все глядел и глядел на жену, чуть злорадно пришурясь. И тогда она промолвила:

– Председатель это пошел… к Наталье. А ты еще… скалишься!

– Ну и что с того? Он ко многим ходит.

– Дурак! – в сердцах буркнула Пистимея. Но тут же прибавила жалобно: – Прости ты меня, Господи.

– Вот и дождался от тебя ласкового словца, – сказал Устин и отвернулся к стене.

– Так ведь к Наталье, говорю, пошел… К Наталье…

– А-а, пусть хоть к самому сатане.

В голосе Устина была теперь усталость и безразличие. Пистимея долго-долго глядела на мужа. Потом тихонько положила кухонный ножик, неслышно оделась, словно остерегалась, как бы не услышал муж, и побежала в молитвенный дом.

… Вернулась она бледная как полотно. Устин лежал в прежней позе, словно неживой. Печь прогорела. Старуха подкинула туда дров, внимательно глядела, как они разгораются. В одной руке снова держала нож, в другой – картофелину.

В избу заскочил Илюшка Юргин, закричал:

– Слыхали, а?! В Ручьевке-то что приключилось! Захар туда укатил…

– Тише ты, – попросила Пистимея. – Вишь, спит Устин. Ступай, ступай…

– То есть как «ступай»! – удивился Юргин. – А я говорю – в Ручьевке-то… Ведь эдак, ежели что… и нас… Недаром же ты сказала вчера – будь под рукой…

– Да пошел ты отсюда! – крикнула Пистимея, заглушая его последние слова. И принялась выталкивать Юргина в сени.

Устин, однако, не спал. Он слышал, как в сенях жена и Юргин о чем-то долго разговаривали. Голоса то усиливались, то затихали. Но слов из-за свиста ветра за окнами разобрать было нельзя.

Наконец Юргин ушел, хлопнув дверью. Пистимея вернулась к печке.

– Ты дашь сегодня позавтракать или нет? – раздраженно спросил Устин. – Или с голоду решила уморить?

Пистимея сидела возле печки, задумчивая, положив маленькие, сморщенные руки на высохшие коленки. Маленькая головка, туго обмотанная черным платком, была глубоко втянута в плечи.

Голос мужа заставил ее вздрогнуть. Она зачем-то принялась разглаживать ладонями юбку на коленях, потом сказала:

– Скоро, скоро… накормлю уж… Устинушка. Приставила уж варево.

– Чего там Илюшка болтал? Что в Ручьевке случилось?

– Дык это… Уваровские собаки докторшу покусали. Эту, Краснову, что уколы приезжала делать.

Об Анне Уваровой, простоявшей чуть не всю ночь на коленях в снегу, Пистимея говорить ничего не стала.

В комнате надолго установилось безмолвие, точно в ней не было ни одной живой души. Лишь тоскливо пело в трубе, да ветер, налетая порывами, дребезжал оконными стеклами.