Чтение онлайн

— Ко мне ублюдка, — прошипел старший тюремщик с надувшимися на лбу венами и покрасневшими от прилившей крови глазами, когда мочевой пузырь полоумного наглеца наконец-то опустел. Два надзирателя подскочили к решётке, отперли замок и зашли внутрь. Это был подходящий момент для осуществления прежних мятежных намерений. Окружавшие охранников со всех сторон заключённые могли наброситься на них и в считанные мгновения голыми руками растерзать своих мучителей в мелкие клочья, но весь их боевой настрой куда-то улетучился, и они, точно стадо покорных овец перед пастушьими псами, расступились перед охранниками и дали им протиснуться к соседу по камере, который всё продолжал стоять в той же глупой позе с оголённой задницей. Добравшись до него, надзиратели сходу и не сдерживая сил ударили его дубинкой по хребту, так что мужчина повалился на ноги, издав тихий стон. Они подхватили его исхудавшее, немощное, облачённое в вонючее тряпьё тело и выволокли его в коридор, где бесцеремонно швырнули к ногам Галвата в тёплую лужу мочи.

Не успел узник свернуться в защитный калачик, как тюремщик с размаху ударил его носком сапога немногим ниже рёбер, а затем ещё и ещё раз, с каждым пинком оставляя неровные красные пятна на искусанной блохами и изъеденной язвами плоти. Галват лягал его без разбору и совершенно не сдерживая сил, дав волю накопившимся в нём ярости и жажде насилия. Лицо несчастного быстро превратилось в один огромный и распухший, сочащийся кровью бесформенный синяк, последние зубы покинули его рот и теперь, обломанные и раздробленные, лежали на полу. Больная селезёнка лопнула, желчный пузырь порвался, обе забитые камнями почки оторвались, да и остальным органам досталось ничуть не меньше — большинство из них в считанные мгновения оказались полностью разрушены и обратились в единый склизкий сгусток, бултыхавшийся в брюшной полости. Ни медицина, ни колдовство уже бы не смогли выдернуть нарушителя порядка из цепких лап мрачного жнеца, но впавший в безумный раж Галват продолжил неистовое избиение, даже когда его жертва уже давно перестала дышать. Предаваясь этому чёрному делу, он не стремился получить садистского упоения от непосредственного лицезрения чужих страданий, к ним он был весьма холоден и даже не особо любил присутствовать на пытках в качестве зрителя, но он желал ощутить, как вечно окутывавшие его сердце страхи и угнетавшие разум мысли о собственной никчёмности, отступали, возвращая ему душевное спокойствие и хлипкую уверенность в собственных силах, позволяя ему ненадолго почувствовать себя могучим властелином жизни, если не своей собственной, то хотя бы чужой. В ту ночь он был особенно беспокоен и зол, а потому ему требовалась куда большая разрядка.

Когда запасы злобы наконец-то иссякли, а хлипкое душевное равновесие было восстановлено, Глават отошёл от истерзанной жертвы и вытер тыльной стороной ладони пот с пунцового лба. Сплюнув густую слюну на лицо новоиспечённого покойника, он как-то рассеяно и даже неуверенно осмотрелся по сторонам, будто бы последние несколько минут жизни не оставили никаких следов в его памяти и он силился припомнить, как он оказался в нынешнем положении да и кем он вообще был.

— Так… фу-у-ух… Маки, Вестро, возьмите этого поганца, киньте его в мешок вместе с камнем, зашейте и скиньте со стены в море. Ну а вы, все, — сказал он, обращаясь уже к арестантам, и сделал короткую паузу, чтобы отдышаться. — Только попробуйте мне ещё хоть раз пикнуть, и вы все отправитесь вслед за ним. Уяснили, твари?!

Ответом ему было гробовое молчание.

— То-то же, ублюдки недорезанные, — процедил сквозь зубы Галват и пошёл назад к лестнице.

Пускай на душе у него стало куда легче, старший надсмотрщик взбирался по крутым ступеням крайне медленно, переставляя короткие, похожие на дубовые пеньки ноги и ощущая как уже немолодое и порядком поизносившееся сердце надрывисто и сбивчиво колыхалось в широкой груди. Тяжесть его массивных кулаков и непревзойдённая сила ударов недвусмысленно намекали, что его кости были выкованы из чугуна и залиты свинцом, но слабые лёгкие и дурное сердце, лишавшие его выносливости, не давали в полной мере реализовать их убойный потенциал, к большой радости заключённых.

Вновь облившись потом с ног до головы, Галват спустя, как ему показалось, целую вечность мучений наконец-то поднялся на самый верх башни и пинком открыл дверь, за которой его встретила тускло освещённая комнатушка. Наиболее удалённая от всех прочих помещений, забитых немытыми телами и высохшими испражнениями, она, являясь возможно самым спокойным и уютным местом во всей темнице, закономерно стала постоянным обиталищем тюремного начальства. Кроме пары узких кроватей с колючими соломенными матрасами её небогатое убранство состояло из большого вещевого сундука, полупустого ящика с закупоренными бутылками дешёвой сивухи и стола из скверно отёсанных досок, за которым на приземистых табуретах сидело двое человек. Между ними стояла одинокая сальная свеча, и её слабое красное пламя оставляло на их щеках и глазницах угловатые тени, придавая их и без того угрюмым, отталкивающим лицам поистине демоническое выражение.

— Быстро же ты с ними управился, — слегка сиплым, но глубоким и вкрадчивым голосом обратился к Галвату мужчина, сидевший лицом к двери. — Скольких пришлось отдубасить?

— Всего одного, — ответил ему надсмотрщик, плюхнувшись на своё место, затем взял из тарелки давно остывшую, обкусанную с одой стороны до бледной кости куриную ножку, чью загорелую и закоптившуюся шкуру покрывал слой липкого жира, и жадно впился в неё зубами.

— Сильно?

— Да… — ответил Галват после длительной паузы и снова принялся за еду.

— Он сдох?

— Вроде как, но если нет, то скоро он вдоволь нахлебается солёной воды.

— И кто сегодня отправился кормить рыб?

— Ну… — буркнул Галват и продолжил жевать, — какой-то тощий идиот с длинными волосами и тупорылой лыбой… Кажется, у него на щеке было родимое пятно.

— Это старый Шу из дальней одиночки, — с очевидным недовольством и примесью тревоги довершил его слова прежде помалкивавший смотритель, нервно ковыряя стол остриём изогнутого, походившего на большой, сверкающий волчий клык кинжала. Во всех отношениях он был длинным и тонким, так что в нём было сложно заподозрить большую силу, но холодный и пристальный взгляд его больших, словно у хищной птицы, но глубоко посаженных и окружённых тёмными кругами светло-голубых, почти бесцветных и лишённых блеска жизни глаз внушал куда большее чувство опасности, нежели вздутая груда мышц. Среди заключённых он был известен под именем Бритва, и ему, в отличие от Галвата, полученное прозвище было очень даже по душе, и каждый раз, когда кто-то обращался к нему подобным образом, он едва заметно улыбался самым краешком рта, что, правда, более походило на нервную судорогу, которой он тоже страдал.

— Вот почему из всей сотни орущих ублюдков ты выбрал именно его, а? Баран ты эдакий. Ведь ты нарочно это сделал, да? — сказал главный надзиратель не столько со злобой, сколько со страданием в голосе, как если бы он уже успел примириться с потерей и даже простить твердолобого подчинённого.

— Он сам мне на то повод дал. Вон — все портки мне изгадил, мерзавец! За то я его и пришиб всем в пример. А что в этом такого?

— А то, что он должен был сидеть до тех пор, покуда сам не сдохнет от старости и не днём прежде. На то было… особое распоряжение, — сказал Граф, многозначно переглянувшись с Бритвой, который отвечал за содержание осуждённых преступников и злостных нарушителей тюремного режима в тесных и сырых коморках глубокого подземелья. Заключённые одарили тюремного начальника столь громкой и пафосной кликухой за то, что, попав в стены удалённого и мрачного замка, они оказывались под его полной, абсолютной и ничем не ограниченной властью, как если бы весь прочий город с его законами и устоями, как и весь остальной мир людей и даже Богов переставали для них существовать. Граф был подлинным монархом маленькой, тюремной вотчины, где он по своему усмотрению мог и судить, и карать, и миловать сосланных к нему людей за совершённые ими грехи и за просто так. Впрочем, в отличие от большинства его грубых и бесхитростных подчинённых он не измывался над узниками ради забавы или ради того, чтобы ощутить всю полноту своей власти. Напротив, он был спокоен, сообразителен и изворотлив, имел весьма недурную, пускай что и вовсе не красивую внешность и умел в кратчайшие сроки расположить к себе зелёных новичков, чтобы вызнать у них все самые сокровенные тайны, обещая им лёгкую жизнь в заключении и обнадёживая скорым освобождением, а после неизменно предавал попавшихся на крючок простачков и начинал высасывать из них все соки, превращая их в камерных стукачей или же вынуждая запуганных родственников или бывших подельников платить регулярную дань, не чураясь при этом самых низких, подлых и грязных методов давления. Единственным его истинным пороком была необузданная и ненасытная жадность, и именно она подчиняла и развращала всё его остальное существо. К слову, почти всякий обитатель тюрьмы, будь то сиделец или втянутый в его тёмные игрища охранник, верил в то, что у Графа не было ни души, ни сердца.

— Да откуда ж я мог знать, раз он не мой?!

— Хах… верно… не мог. Чёрт бы побрал этих проклятых стражей, — бессильно выдохнул Граф и сделал пару обжигающих глотков из кружки. С внезапной смертью истощённого безумца его месячный доход убыл на одну золотую крону, а Бритва потерял самую любимую игрушку, которую он усердно и методично обрабатывал последние четыре года, стерев в порошок и смешав с подножной грязью некогда сильного духом и телом человека. То, в чём все окружающие увидели безумную выходку полоумного дурака, на самом же деле являлось последнем осознанным деянием разрушенной личности, утратившей всякую надежду на прижизненное избавление, но не желавшей более ни на мгновение продлевать столь бессмысленное, полное нескончаемой боли и непрекращающихся унижений существование, но не имевшей сил к тому, чтобы самостоятельно оборвать свою проклятую жизнь.

— Ну что? Продолжим игру? — сказал Хряк, когда на обглоданной куриной кости не осталось ни мяса, ни хрящей.

— Давай, только руки сперва вытри, а то ты мне уже карты до того промаслил, что их теперь держать невозможно — так и норовят выскользнуть из пальцев.

— Ладно… ладно, — лениво согласился Галват и вытер сальные руки о обмоченные штаны, не желая тратить время на поиски тряпки. — Играем на интерес?

— О, ещё бы! Ты мне сейчас вернёшь всё, что отнял по своему скудоумию, — Граф злорадно улыбнулся и, быстро перетасовав старую колоду, принялся раздавать карты на трёх игроков по шесть в одни руки. — И так, у кого младший маг?

— У меня есть трое, — отозвался Хряк.

— А у меня их два, — перебил Граф и тут же выложил на стол карту с тремя нарисованными лучниками в стальных шлемах, — так что держи трёшку.

— Ага, разбежался, — ответил Хряк и с довольной ухмылкой измазанных в жире губ побил лучников пятью всадниками. — Бито.

Он уже хотел отправить павших бойцов сброс, но всё ещё пребывавший в некотором беспокойстве Бритва молча подкинул ему тройку копейщиков с порванным и растрепавшимся уголком.