Чтение онлайн

Последним он вытащил стилет из ножен и всмотрелся в его стальные грани, испещрённые жуткой летописью из тысяч мельчайших царапин — шрамов, оставшихся после совершённых им злодеяний. В ту ночь, впервые в жизни, Янс в полной мере осознавал, что он собирался отнять жизнь во благо, но не в своё собственное или хозяина, а ради обычных, совершенно ему незнакомых людей, единственно ради спасения их от несправедливого и коварного зла, и это непривычное осознание предавало ему прежде невиданных сил и лёгкости духа.

Бесшумно возвратив оружие на его законное место, Янс подошёл к краю крыши и в считанные мгновения спустился с верхотуры на землю, без помощи верёвок и крюков, ловко двигаясь по стенам как заправский паук.

В то же самое время Хромос стоял на широком, расположенном под самой крышей и предназначенном для отдыха и личных встреч, на которых плелись извечные интриги и подготавливались вероломные предательства, балконе здания Сента, который единственный из всех балконов был обращён в сторону эрсумского дворца, в чей адрес на протяжении двух веков отправлялись нескончаемые насмешки, потому как величественное место аристократических собраний было возведено во многом за счёт украденных из королевской казны средств, десятикратно превзойдя дворец в размерах и роскошности, тем самым причинив Леурию III ещё одну смертную обиду, которую ему пришлось безропотно проглотить в след за всеми предыдущими к огромному удовольствию беспощадных лорденцев. Капитан опирался локтями на полированные мраморные перила и сквозь слегка мутные линзы украденной Янсом где-то в порту подзорной трубы разглядывал королевский дворец и прилегавшие к нему улочки на предмет приближающихся карет или отрядов подкрепления. Заговорщики условились, что при появлении опасности Хромос должен будет выстрелить в небо сильным заклятием, тем самым подав знак к отступлению. Громкость и яркость у этого колдовства, конечно же, ни в коем разе не сможет сравниться с подлинным, рождённым грозовыми тучами молниям, но для чуткого и настороженного убийцы этот сдавленный рокот будет достаточен, ну а царившая вокруг непогода должна будет сокрыть его искусственное происхождение от непосвящённых обывателей. Напротив же Янс капитану никаких сигналов подавать не собирался, дабы ничем не нарушить скрытности, а заодно не отвлекать мыслей от главного дела. Хромос это прекрасно понимал, однако полное неведение о происходящем заставляло его нервничать куда больше, чем следовало бы даже в подобной авантюре. К тому же его всё ещё разъедала мысль о том, что Янс перед отбытием в сказочные дали навстречу праздной жизни таки решил на последок не только сохранить жизнь временного товарища, но заодно сыграть с ним подлую шутку, отправив его заниматься всю ночь бесплодной слежкой, пока убийца, лёжа в корабельном гамаке, посмеивался над его глупостью. И у капитана были все основания для подобных подозрений.

В бордель Янс вернулся довольно-таки поздно, когда солнце уже уплыло за горизонт, но его огненные языки всё ещё окрашивали узкую полоску неба в зловещие алые и багряные тона. Едва заперев за собой дверь, в которую вслед за ним пыталась протиснуться одна из местных тружениц, убийца тут же перешёл к обсуждению предстоящего дела, общаясь в привычной ему прохладно-язвительно манере, как если бы между ними не произошло никакого раздора. Однако, стоило Хромосу вскользь упомянуть о своей короткой встрече с Глоселем, как их союз немедля дал ещё одну трещину. Янс не стал повышать голоса, переходить на ругательства, но в каждом задаваемом им вопросе капитан ощущал растущее внутри напарника негодование и его вернувшееся желание бросить затею с рискованной борьбой. Как и в прошлый раз Хромосу пришлось прибегнуть к уловкам, чтобы не упустить пока что единственного союзника, но теперь он не пытался запугать переменчивого товарища неотвратимым возмездием со стороны демонов, а всего лишь скрыл некоторые подробности дружеского свидания. В частности, капитан решил ненадолго умолчать о переданном письме, по крайней мере до того момента, когда намеченное покушение окажется исполненным.

— Чёрт подери, как же меня измучил этот треклятый фонарь — ругался себе под горбатый нос страж, перекладывая железную дужку из одной руки в другую, чувствуя, как метал впивается в измятые, побледневшие пальцы. — Ей, Ли! Будь в кой-то веки хорошим другом и забери его у меня.

— Не, дружище, он всецело твой и только твой.

— Мы тут все в одной тарелке, так что возьми эту жестяную дрянь, пока я не разбил ею твой пустой череп, — с этими словами страж насильно впихнул ненавистную ношу товарищу и принялся с удовольствием разминать затёкшие кисти. — И почему же именно нам не повезло попасть в охрану к этому эрсумскому индюку? Признавайтесь, сволочи вы эдакие, у кого какой грешок за душою завалялся? Кто нам всем так подсобил?

— Если ставить вопрос так, то первым виновником ты сам и будешь, — ответил ему худощавый и немного сутулый, словно коромысло, глава маленького караульного отряда.

— Ага-ага, столько напакостил, что и вас двух святош за собой в бездну тяну. Более того, это от меня одного, непутёвого и распутного, вообще все беды на этом свете происходят. Что война кровопролитная свершилась, что молоко у бабки скисло — всё я, чёрт треклятый, напакостил. Но если отодвинуть шуточки в сторону, то скажу я вам, что мы тут вообще зря стараемся, потому как от наших усилий пользы вообще никакой не будет.

— С чего ты это взял?

— А ты сам не понимаешь?

— Чего не понимаю?

— Того, что мы должны защищать посла от того самого Шкуродёра.

— Конечно же я это знаю, болван! Нам ведь всем об этом на общем собрании рассказывали, к тому же уже далеко не впервой, так что не неси чепухи.

— А я её и не несу. Скорее даже наоборот, я тут, кажется, единственный, не только в нашем славном трио, но и во всей охране, а может даже, что и в городе, кто в полной мере осознаёт в сколь глубокой заднице мы очутились.

— Ну тогда поведай нам, глупцам, о нашем же несчастье.

— Вопрос тут довольно простой — а что же мы сможем сделать, если этот Шкуродёр таки решит сюда заявиться? Вот не поленись и представь себе подобную ситуацию. Он же вроде как способен становиться невидимым, а раз среди нас троих нет магов, то увидеть мы его никак не сможем, то есть это наше расхаживание вперёд и взад не имеет никакого смысла, только если мы буквально о него не споткнёмся. Но даже если это произойдёт, а я подозреваю, что он не настолько глуп, чтобы просто разлечься посреди дороги или броситься нам прямо под ноги, то что мы тогда будем делать?

— Зададим ему славную трёпку, что же ещё?

— Да брось ты эти наивные ребяческие мечты. Ты разве не слышал о недавнем происшествии в склепе?

— Ну, слышал, и что с того?

— Ли, ты посмотри на него, всё знает, но ни хрена понимать не хочет! Это чудовище в мгновение ока перебило пятерых наших ребят. Пятерых! Да так шустро, что те даже мечи не успели обнажить, а может даже, что и вскрикнуть. Только в штаны наложить сумели. Нас же тут и вовсе трое, так что сам рассуди, что же мы сможем с ним поделать?

— Я не… не знаю. Должно быть предупредить остальных, поднять тревогу.

— Ага, попробуй поорать со вспоротым горлом или с кинжалом в сердце, с этого будет ну очень много толку. Мертвецы ведь так известны своей крикливостью. Наберись мужества взглянуть горькой правде в глаза — мы его даже задержать не сможем, просто сложим наши головы ни за что, и на этом наша песенка будет спета.

— Ну, а что же ты предлагаешь заместо этого?

— Для начала не строить из себя героев, не обращать внимания ни на что, прикусить языки и молиться, что беда обойдёт нас стороной.

— Предлагаешь бездействовать и тем совершить измену?

— Предлагаю немного подумать о себе, раз никто иной о нас думать не собирается. Если наша кончина ничего не изменит, то зачем нам тогда помирать, лишаясь тем самым всех земных радостей и обрекая наши семьи на голод? И с чего, собственно, меня должна заботить жизнь этого посла-герцога? Я его не знаю, ничего хорошего он мне не сделал и вряд ли когда-нибудь сделает, как, собственно, и все эти наши горячо не любимые сенаторы, чтобы я беспокоился за их планы и за их выгоду превыше собственной. Какого чёрта я должен им, если они ничего не должны мне, ведь для них я — пыль, я — никто и звать меня никак. И так дела обстоят с нами всеми.

— Так устроен мир и его не изменить, а будешь и дальше болтать подобный вздор, то лишишься языка, а может и жизни, и исполнит это с тобой отнюдь не Шкуродёр.

— Это что ещё за намёки? Сдать меня удумал? Ты только погляди на него, Ли, вот и нашлась подлая крыса в нашем дружном братстве. То-то тебя в командиры вечно ставят. Знают, твари, что ты пред всяким, даже самым маленьким начальником выслуживаться горазд, слушаешься всех приказов, не прекословя, как преданная собачонка, башкой своей твердолобой вовек думать не желаешь. И всё это ради себя любимого и ради тёплого местечка под господским крылышком, а до иных людей тебе дела никакого нет.