Чтение онлайн

Грейн опаздывал и поэтому взял такси. Когда он подъехал к ресторану, Соломон Марголин уже стоял там в белом костюме и шляпе-панаме. Он сказал:

— Вы опоздали на полторы минуты!

В ресторане им выделили «шатер» — столик между двух стенок. Через окна сияло летнее утро, однако внутри еще горел и электрический свет. Здесь не было ни малейших признаков болезни, страданий, смерти. Официантки выглядели молодыми, выспавшимися. Выпечка была свежей, прямо из печи. Скатерть и салфетки сияли белизной. Посетители выглядели упитанными, довольными. Пожилой мужчина с серебристо-белыми волосами и розовым лицом ел и одновременно искал что-то в финансовом отделе утренней газеты, где приводились курсы акций. Он как-то пережил две мировые войны, экономические кризисы и депрессии, бесчисленные опасности, подстерегающие каждого человека. Его водянистые глаза смотрели мудро, мягко. Казалось, его лицо говорит: «Пусть дураки умирают. Когда есть ум, можно пройти по миру гладенько. Надо только знать, как войти и как выйти…» За одним из столиков завтракала пожилая женщина. Все в ней было искусственным: свежекрашеные русые волосы, румянец на морщинистых щеках, полный рот зубов, покрытые красным лаком ногти. Она заказала официантке какое-то блюдо, представив ей целый список подробностей. Официантка демонстрировала нетерпение, а старуха обращалась к ней разными ласковыми именами. «Ее муж, — подумал Грейн, — тот, что скопил для нее состояние, уже давно гниет в могиле. Благодаря его страсти к деньгам, благодаря тем несправедливостям, что он совершил по отношению к самому себе и к другим людям, эта старуха может теперь придирчиво выбирать деликатесы и ублажать собственное чревоугодие. В ее взгляде — хитрость и эгоизм ленивой старости. На этом свете она уже ничего не могла потерять. Все, что ей удается заглотить, обращается в чистую прибыль… Анна тоже, наверное, будет так выглядеть через сорок лет, — вдруг пришло в голову Грейну. — Нет, я не могу всему этому пособничать! Я должен бежать от этого! — кричало что-то внутри него. — Но куда бежать? У христиан есть хотя бы монастырь, а куда может бежать еврей? У нас этот свет занял все. Нет от него убежища». Грейн услышал, как доктор Марголин сказал:

— Хочу с вами поговорить об одной нашей общей хорошей знакомой…

— Да, да, конечно…

— Стакан апельсинового сока, черный хлеб и чашечку черного кофе. Это всё. Да, и еще немного творогу.

Вот что Соломон Марголин заказал себе на завтрак — никаких животных жиров и никакого холестерина…

— Перейду сразу к делу, — сказал доктор Марголин, кладя творог на кусок черного хлеба. — Я знаю все, что произошло между вами и Анной. А почему бы мне и не знать? Борис Маковер, этот дикарь, мой друг. Мы вместе учились в ешиве. Я знаю его ровно сорок восемь лет. Когда мы с ним изучали трактат «Бава медиа», [352] вы еще не родились. Анну я знаю с тех пор, когда она еще была одиннадцатилетней девочкой. Вы знали ее еще раньше, но какая разница? Помню, как она росла. Я был ее врачом. К вам она пришла готовой Анной, здоровой, красивой, развитой, но что она прошла прежде, чем вы, так сказать, сорвали плод с дерева, знаю я, садовник. Ну, не буду углубляться в сентиментальные разговоры. Хочу, чтобы вы знали только одно: этот Яша Котик — один из самых мерзких негодяев, которых мне приходилось встречать за всю мою жизнь. А вы можете не сомневаться, что за свою жизнь мне пришлось встретить достаточно негодяев. Намного больше, чем хотелось бы. Он ко всему прочему еще и психопат. Какое-то время мы были в дружеских отношениях. Я люблю театр, и хотя не считаю его большим талантом, все же его ценил. Он происходит из самых низких и самых малосимпатичных слоев общества. Он никогда толком не знал ни одного языка, кроме еврейского. А когда такой тип выбирается наверх и становится знаменитым на всю Германию и Альфред Керр пишет о нем статьи, то это для него большое достижение. Я был даже готов давать ему уроки немецкой грамматики, но довольно быстро понял, что он и уроки грамматики несовместимы. Этот человек весь состоит из ошибок. Он, если можно так выразиться, представляет собой опечатку в Божественном произведении, и в этом его прелесть. У него есть одно достоинство: он может быть искренним, когда хочет этого. Тогда он — буквально сокровище для психолога. Он способен обнажить свою душу, а это интересно.

К сожалению, я познакомился с ним, когда он уже был связан с Анной. А что этот мерзавец вытворял с ней, я не могу вам описать. Она вам, может быть, что-то рассказывала, но я уверен, что не открыла и сотой доли. Его жизнь — сплошная профанация. Он любит все обливать грязью. Однажды вечером я прогуливался с ним по Курфюрстендамму, [353] и на небо как раз вышла красивая луна. Вы ведь знаете, что иногда луна бывает такой яркой, что затмевает все фонари. Она выплывает на небо, как чудо, и ты остаешься стоять потрясенный. Я отнюдь не поэт, но порой и самый прозаичный человек тоже восхищается подобными вещами. Я показываю Яше Котику на небо: «Ты только посмотри на луну!» Он поднимает взгляд, смотрит, пялится и наконец говорит: «О, если бы я мог ее обоссать!» Тогда я понял, что в этом весь Яша Котик. Дай ему волю, он все бы смешал с грязью: солнце, небо, самого Бога, если бы Он существовал. Естественно, с сугубо научной точки зрения моча не является нечистой. Но здесь речь идет о психологии. Что он делал с Анной, я вам передать не могу. Об этом можно было бы написать книгу. Она была молода, красива, невинна, девушка из религиозного дома, и Яша Котик нашел тут возможность проявить себя. Нет таких извращений, которые он не попытался бы ей навязать. Должен вам сказать, что если профанация может рассматриваться в качестве искусства — пусть негативного искусства, то Яша Котик буквально гений. Я считаю, что современное искусство пошло по этому пути, только оно делает это понемногу. Сейчас в романах пишут такие вещи и употребляют такие слова, какими в предыдущем поколении пользовались только уголовники…

— Современная культура — сплошь уголовщина. Я уже давно это знаю, — отозвался Грейн.

— Вот как? Ну, это отдельный вопрос. А что вы называете современной культурой? Эйнштейн — это тоже часть современной культуры. Теперь появилась мода возвращаться к религии. Я слышал, что и вы примкнули к этому течению. Но должен вам сказать, что у меня нет к этому никакого чувства. Я люблю конкретные вещи, а не фантазии и не вещи, которым невозможно дать дефиницию. Мой отец верил, что Бог восседает на троне и на Новолетие вписывает в книгу, кому жить, а кому умереть. Это религия. Но когда ко мне является такой тип, как доктор Олшвангер, и начинает крутить мне голову рассуждениями о Боге, я посылаю его ко всем чертям. Если Бог есть, то пусть он — я имею в виду доктора Олшвангера — сидит в синагоге, а не основывает санатории и не шляется со старыми девами. Мне, кстати, рассказывали, что он здесь прицепился к какой-то вдове и устраивает с нею что-то вроде исследования души или черт его знает что. Эта вдова привела к нему еще каких-то старых евреек с деньгами, и он исследует души направо и налево. Это не означает, что я противник психоанализа. Фрейд был гением, но, как все гении, он преувеличивал. Адлер [354] не был гением, но он верно понимал вещи. Юнг, [355] по моему мнению, просто зануда. Но давайте вернемся к Анне. Услыхав, что вы двое наконец сошлись, я не был особенно воодушевлен. Я считаю, что у вас с ней слишком большая разница в возрасте. Кроме того, у вас есть жена и взрослые дети. Борис Маковер рвал на себе бороду и пейсы. Но я сказал себе «Она его любит. А диктовать, кого любить, невозможно». Моя философия состоит в том, что воевать с собственной природой невозможно. В лучшем случае можно себя лишь немного подрегулировать, как можно подрегулировать течение реки, чтобы она не затопила город. Вы должны знать, что я не только врач Анны, но и старый друг. Я все знал о ней и о вас. Она довольно часто звонила мне. Любовь это любовь, а дружба это дружба. Как мужчина мужчине я вам говорю, что вы вели себя непрактично. Но это отдельная тема. Я хочу дойти до главного. Я слышал, что вы в некотором роде вернулись с покаянием к вере и к своей жене. Анна же со своей стороны проявляет безумие, ибо хочет вернуться к Яше Котику.

— Да, это правда.

— Я не поверил своим ушам, когда она мне это сказала. Просто не мог этому поверить. Я могу понять, когда человек хочет покончить жизнь самоубийством. Но то, что она делает, — медленная смерть. Для этого надо быть мазохистом. Она больше не вырвется из его рук. В Берлине мне потребовалось несколько лет, пока я вытащил ее из меланхолии и всех комплексов, которые она приобрела, прожив всего один год с этой мразью. Теперь я ей ясно сказал: «Лучше возьми нож и перережь себе горло». Я теперь уже слишком стар, чтобы снова начинать сначала всю это историю. Психоанализ — не моя специальность. У меня нет на это ни времени, ни терпения. Хватает и своих проблем. Короче, если она хочет себя погубить, то так и будет. Ее отец все равно болен, и, когда он об этом услышит, это сразу же его угробит. Никаких сомнений. Бориса Маковера мне действительно жаль, потому что он на свой манер понимающий человек. Эта авантюрная история с морскими судами была глупостью, но он как-нибудь выкрутится. Мы с вами никогда не были особенно близки, но мы знакомы. Я знал о вас еще в Берлине, потому что Анна постоянно о вас говорила. Я не хочу лезть вам в душу, Боже упаси, я не доктор Олшвангер, но тем не менее хочу спросить, что же такое случилось между вами и Анной и почему вы допускаете, чтобы все это окончилось таким фиаско. Вы не обязаны мне отвечать, но какой же вы кающийся грешник, вернувшийся к религии? Это не кошерный ресторан…

И доктор Марголин неожиданно замолчал посреди фразы.

— Дело не в кошерности, — сказал Грейн.

— А в чем же дело, позвольте спросить?

— Дело в том, что я напрямую виновен в смерти Станислава Лурье, и я подозреваю, что болезнь моей жены — тоже моя вина.

— Нет никаких доказательств, что рак начинается от огорчения.

— А я в это верю. Человеку не хочется жить, и он умирает. К тому же я сейчас нахожусь в таком положении, что как бы себя ни повел, кто-нибудь снова от этого погибнет. Вы сами сказали, что это убьет Бориса Маковера и погубит Анну. Короче, что бы я ни делал, как бы ни вертелся, все равно это приводит к жертвам. В буквальном смысле.

И Грейн тоже замолчал.

— Я позвонил вам именно потому, что хочу избежать жертв.

— Самое лучшее, что я могу сейчас сделать, это оставить всех в покое. Я оглянулся и вдруг увидел, что живу среди уголовников и я сам — один из них. Нет принципиального отличия между Яшей Котиком и мной. Такова горькая правда. Анна знает это, и поэтому возвращается к нему.

— Ну, ну, вы преувеличиваете. Если хотите бить себя кулаком в грудь и каяться перед кем-то, то я, наверное, неподходящий для этого человек. У меня есть своя мера вещей. Вы — не Яша Котик.

— Вы собираетесь говорить об Анне, и я отвечу вам так, как если бы вы были ее отцом или братом. В те месяцы, что я жил с Анной, у меня была не только жена, но и еще одна любовница. Я поклялся Анне всем святым, что расстался с той женщиной, но мы встречались при каждой возможности. Через два дня после похорон Станислава Лурье, во время траура, когда Анна сидела в их квартире, я отправился с той женщиной в гостиницу. А у нее уже был муж. Что такого ужасного сделал Яша Котик?

Соломон Марголин опустил голову.

— Что вас связывает с той женщиной? Настолько сильная любовь?

— Если бы все было хорошо, я бы не ушел от нее к Анне.

— Ну-ну, я понимаю, я все понимаю. Анна даже что-то такое говорила. Будь мы оба лет на двадцать моложе, я бы даже спросил вас, какую из этих двух женщин вы любите на самом деле. Но я слишком стар, чтобы задавать подобные вопросы. Меня в этой сфере ничем удивить невозможно. Роль примирителя мне противна, но я не хочу, чтобы Анна пошла ко дну.

— У нее есть один путь: найти себе солидного господина или называйте это как вам будет угодно.

— Так быстро не найдешь. Она сама женщина с тысячью комплексов. Было время, когда я сам не был к ней равнодушен, и тогда видел, что за путаница царит в ее душе. Я не хочу приносить вам дурных вестей, но ваша жена очень больна. Возможно, гораздо серьезнее, чем вы думаете.

— Я знаю достаточно. А откуда знаете вы?

— Ну, это врачебные тайны. Медицинский Нью-Йорк — это одно маленькое местечко.

— Пока она жива, я обязан быть с ней.

— Да, верно. Я не хочу лезть к вам в душу. Но что вы собираетесь делать вообще? Вернуться в синагогу? Вы, конечно, не обязаны мне отвечать.

— А почему нет? Дай Бог, чтобы я знал, что ответить. Я знаю болезнь, но не лекарство от нее. Все, что я увидел за последние тридцать лет у себя и у других, ясно показало мне, что современный человек — сплошной клубок преступлений. И в частной жизни, и в общественной: коммунизм, нацизм, зверства, совершавшиеся в Испании и в Эфиопии, повсюду. Под современной культурой я понимаю фактически все, что отличается от того еврейства, которое я знаю с детства. Это включает даже христианство, потому что христианство должно было стать компромиссом между Богом и миром: дать Богу все красивые слова, а миру — все гнусные деяния. Я бы считал, что человек вынужден быть таким — на этом фактически построен дарвинизм, — если бы не знал своего отца. Я видел собственными глазами образец человека, и чем старше я становлюсь, тем больше думаю о нем. Он тоже был человеком из плоти и крови, но он жил жизнью святого. Он фактически выполнял все то, что проповедуют евреи и христиане. Он действительно, без преувеличения, подставлял вторую щеку. Каждый раз, когда мною овладевают сомнения в роде человеческом и во мне самом, я вспоминаю о нем и спрашиваю себя: «Как он мог существовать? Что сделало его таким, каким он был?» Он, кстати, был не один такой. Я знал много таких евреев. Их можно было найти в каждом местечке, повсюду, где жили евреи. Среди тех, кого уничтожил Гитлер, были десятки тысяч праведников. Я в этом уверен так же твердо, как в том, что сейчас день.