Чтение онлайн

— Но их уже больше нет.

— Они были, и это доказывает, что такое возможно. Во всех этих дарвинистских джунглях, посреди боен жили святые люди, которые день и ночь думали только о том, как бы не сделать кому-нибудь больно словом или даже мыслью. Но многие евреи сейчас как бы примирились с нацистскими зверствами. О них забывают, о них не говорят. Я сам как будто игнорировал все это. Когда в Польше вырезали мою семью, истязали их, предавали самым страшным мучениям, которые способно выдумать человеческое злодейство, я бегал по свиданиям и думал о всяком паскудстве. Еврейские интеллектуалы в Нью-Йорке устраивали для себя банкеты. О неевреях и говорить нечего. Для них это всего лишь мимолетный эпизод. Бывшие штурмовики ходят теперь в церкви, где священники рассказывают им о любви. А потом они идут в бары, в которых похваляются, сколько детских головок разбили, скольких евреев закопали живьем. Мой отец плакал горькими слезами на пост Девятого ава. У моей матери тайч-хумеш становился мокрым от слез, когда она читала о Хане и ее семерых сыновьях. [356] Но наши сердца превратились в камень. Я обвиняю не других, а самого себя. Как я стал лжецом, соблазнителем, убийцей, причем всем сразу? От кого и от чего я этому научился? Ведь между мной и ними всего одно поколение!..

— Вы прекрасно знаете ответ на этот вопрос: у них была вера, а у вас ее нет.

— У христиан вроде бы тоже есть вера, и у мусульман тоже…

— У них есть власть, а власть убивает все идеалы.

— Как бы то ни было, та же самая природа, которая создала змей, тигров, инквизицию, гитлеров, сталиных, создала и верующего еврея. Говорят, что евреи жили в вакууме и все такое прочее. Однако в природе нет вакуума, а если и есть, то он тоже является частью природы. Если уподобить вакуум полю терниев и в окружении миллионов терниев может вырасти цветок, это означает, что среди них может вырасти множество цветов.

— Такое возможно, если для этого существуют условия: глубокая вера и бесконечное Изгнание. Отмените одно из этих двух основных условий, и все развалится. Когда кончается вера, евреи ассимилируются, а дайте им страну, они начнут вести себя как иноверцы. Ни веры, ни Изгнания нельзя создать искусственно.

— Все создают искусственно. Когда пашут и засевают землю, это тоже искусственный процесс. Мне уже скоро пятьдесят, и моя жизнь была сплошной длинной цепью страданий и зла. Я всегда хотел кем-нибудь стать. Говорят, что у каждого еврея есть комплекс Мессии. Я всегда, буквально с детства, к чему-то готовился. Вы будете смеяться, но к пяти годам я уже думал обо всех этих делах. Я увидел, как дети замучили кошку, и заболел от этого. На протяжении нескольких месяцев я не мог успокоиться. Я прочитал, как царь Давид отдал на убиение детей царя Саула, [357] и во мне загорелся такой огонь, что я не могу вам даже описать. Я только все время задавал вопросы о Боге. У меня были все признаки человека, способного на нечто высокое, но вдруг я все это растратил на мелочи. Всю свою энергию я растратил на то, что бегал за женщинами. Я стал равнодушен к чужим страданиям, слезам, даже смерти. Вы знали Станислава Лурье, а я знаю, что стал для него ангелом смерти.

— У него было больное сердце.

— Я знал об этом и отправил его в могилу. Через три дня после этого я обманул и Анну. Таковы сухие факты.

— Мы все делали подобные вещи.

— Да, потому что такова наша культура. Все — убийство, ложь и разврат. Я покупаю газету, и она полна убийства и разврата. Я включаю радио — и снова то же самое. Я открываю книгу — и опять это же. То же самое в театре, в кино. Куда ни сунешься, в том, что они называют искусством, — один и тот же мусор, как и в желтой прессе. Лучшие слои общества ведут себя как уголовники. Судьи и преступники сидят в одних и тех же ночных клубах и слушают одно и то же сквернословие. Люди женятся, и во второй же вечер после свадьбы муж с женой идут посмотреть комедию, в которой высмеивают обманутого мужа. Вся современная культура — это сплошной садизм. Именно она — мать коммунизма и нацизма, мать всяческого зла.

— А что с наукой?

— Она служит убийцам и оправдывает любое злодейство. Такова правда.

— Да, это правда. Но что можно с этим сделать? Я вам завидую. В вас остался еще юношеский огонь, протест, моральная ярость. У меня и этого уже нет. Я скажу вам что-то, чего не должен говорить: я живу с женщиной, которая ушла от меня к нацисту.

Грейн какое-то время молчал.

— Она здесь, в Нью-Йорке?

— Да, она и дочь. Анна вам, наверное, все рассказала.

И Соломон Марголин поспешно выпил стакан воды.

— Почему вы это делаете, если позволительно вас спросить?

— Спросить, конечно, позволительно. Я делаю это потому, что дочь — это моя родная дочь, а к жене я привык. Мне больно об этом говорить, но я неспособен в своей личной жизни руководствоваться счетами и интересами еврейского народа. Я слышал, что ваш сын тоже женился на христианке.

— Да, я потерял своих детей. Что бы ни произошло в будущем с еврейским народом, ко мне это уже не будет иметь никакого отношения. Мои внуки будут иноверцами. Мои дети фактически тоже иноверцы с той лишь разницей, что настоящие иноверцы по большей части хоть как-то связаны с христианской религией, а у моих детей совсем нет Бога.

— С этим теперь уже ничего не поделать.

— Но все это — моя работа, моя вина. Я им дал такое воспитание. Я им показывал пример. То, что евреи строили на протяжении поколений с такой самоотверженностью, я разрушил за несколько лет. Вы правы. Теперь уже поздно. Но только теперь я со всей ясностью осознал, что натворил.

— Что вы хотите сделать конкретно? Вы ведь не можете заставить себя поверить в то, что «Шулхан арух» рабби Мойше Исерлеса и «Сифтей коэн» рабби Шабтая Коэна, [358] и «Турей захав» рабби Давида Сегаля, [359] и «При мегадим» рабби Йосефа Теумима [360] — что все эти книги были даны евреям Богом на горе Синайской.

— Не могу. Дай Бог, чтобы мог. Но в моих силах попытаться изолировать себя от культуры, выдающей в каждом поколении Гитлера, Сталина и других убийц. У меня осталась одна вера: в свободу выбора. Все еврейство, большая часть его заповедей и запретов имели одну-единственную цель: изолировать евреев от народов мира. Чем больше становилась опасность ассимиляции, тем больше появлялось запретов. То, что я хочу сейчас сделать, я фактически хотел сделать всегда. Я читаю утром газету и буквально ощущаю, что весь пропитался ядом. Я захожу в кинотеатр и чувствую, что наелся нечистого. Я просто скотина жвачная. Моя голова сама собой думает только о разврате и убийстве. И так целый день и ночью во сне то же. Я не хочу перед вами исповедоваться. Я прекрасно знаю, что не рассказываю вам ничего нового.

— Нет, таков человек. Я во время Первой мировой войны работал в военном госпитале. Раненые и больные, которые там лежали, целый день разговаривали только о разврате и убийстве. О здоровых и говорить нечего.

— Я знаю. Казарма, учреждение, в котором людей учат защищать Отечество, это школа садизма. От молодого человека требуют, чтобы он жертвовал собой ради своих соотечественников, но при этом его оскорбляют, его унижают, его топчут. В колледжах каждому новому студенту устраивают всякие гнусности. Полиция вступает в сговор с преступниками. Суды выносят приговоры, плюющие на истину. Адвокаты советуют преступникам, как отвертеться от справедливого наказания. Сейчас выходит исследование Кинси, [361] которое дает картину семейной жизни. Это в демократических странах. У тех же, кого можно назвать преступниками мирового масштаба, царит такое дикое злодейство, что просто невозможно поверить. Там людей ликвидируют миллионами. Наши евреи, дети и внуки наших праотцов, стали подстрекателями, поджигателями, гэпэушниками. Я иной раз заглядываю в какую-нибудь их газету. Они плюют правде в лицо. Они смешивают с грязью всю еврейскую историю. Сегодня они возносят кого-то до небес. Завтра они вопят, что он был предателем, бешеной собакой. Как все это выросло? Как сыны Израиля стали людьми Содома? Как мы стали торговцами ложью и мерзостью? Все это — результат того, что мы рвались к иноверческой культуре. Нашим детям рассказывали в школе о цветочках и деревцах, и они стали доносчиками, шлюхами, лжецами, вероотступниками. Из этого следует, что цветочки и деревца и вся современная педагогика — это смертельный яд. Покуда еврейские дети учились в продымленном хедере, который так высмеивала Таскала, [362] и меламед показывал им указкой, куда смотреть, из них вырастали честные богобоязненные евреи, жертвовавшие своими жизнями во освящение Имени Господнего.

— Что вы хотите сделать? Вернуть хедер с указкой меламеда?

— Для кого? У меня больше нет маленьких детей, а мои внуки будут уже иноверцами. Ваши внуки, наверное, тоже будут иноверцами. Мы соединились с нашими убийцами. Мы прямо или косвенно породнились с нацистами. Наши дочери шляются повсюду, как шлюхи. Наши жены сидят по шинкам и сквернословят или же читают сквернословие. Они красятся как шлюхи и обнажают свое тело как шлюхи. При этом они требуют, чтобы мужья гробились ради того, чтобы обеспечить им роскошную жизнь. Нынешний еврей хочет превзойти Эсава [363] в наглости, в распущенности и даже в кровожадности. Такова горькая правда.

— Да, это горько. Но что можно поделать? Когда я сорок лет назад прочитал книгу Дарвина «О происхождении видов», то узнал, что вся эта земля с ее зелеными горами и сочными долинами — сплошная бойня. Вы хотите убежать к Богу, но Бог сам — наихудший убийца. Ваш отец трижды в день говорил: «Добр Господь ко всякому и милосердие Его — на всех созданиях Его». [364] Но разве это правда? Сможете ли и вы тоже это говорить и иметь при этом иллюзию, что это действительно так?