Чтение онлайн

— Летом он должен был садиться здесь на столичный поезд.

— Может, и садился, — пожал плечами Палуч. — Но я не видел. Я ведь здесь дежурю, а не кукую. Дом есть, и жена. Так что, извини. Видел бы сказал.

— А кто работал кассиром в ночь на тридцать четвертое летней гекатоды?

— Сейчас посмотрим. — Палуч достал из стола замызганный листок графика дежурств. — Должно быть, Лоши… Сам понимаешь, график — графиком, но могли быть и подмены. Да и вряд ли она его видела — поездные бригады почти не передают сведений о свободных местах. Разве что в люкс-вагон. Сами подрабатывают.

— Как мне эту Лоши найти?

— А она сейчас дежурит. Позвать?

— Если можно.

Палуч неожиданно рассмеялся.

— Слушай, Геннад, а ты, правда, центур?

Геннад молча протянул удостоверение.

— Да не надо! — отмахнулся Палуч. — Верю. Просто твое «если можно» не вяжется с привычным обликом центура. У вас что, в Столице все такие?

Геннад только вздохнул.

— Ладно. Сейчас позову, — кивнул Палуч.

Через пару минут он вернулся с полноватой, несколько испуганной кассиршей, закутанной в огромный вязаный платок.

— Кассир Лоши, — представил он. — Мне вас оставить?

— Ни к чему, — пожал плечами Геннад. — Садитесь, Лоши. День славный.

— Славный… — эхом отозвалась кассирша, нервно теребя концы завязанного на груди платка.

— Вам случайно не знаком этот человек? — Геннад протянул фотографию. И увидел, как расширились зрачки женщины при взгляде на снимок. Такой удачи он не ожидал.

— Где вы с ним встречались? — быстро спросил он, не давая опомниться кассирше.

— Его убили? — подняла она испуганные глаза.

— Как его зовут? — с нажимом повысил голос Геннад, уходя от ответа. С некоторых пор он взял себе за правило на вопросы не отвечать.

— Не знаю… — пролепетала кассирша. — Нет, правда, не знаю. Он покупал у меня билет в Столицу… И все. Я его один раз и видела…

— И чем же он вам запомнился? Ведь это было почти полгода назад?

— А он… он взял билет в люкс-вагон… А сам… Сам был такой грязный… Нет, лицо чистое, умытое, а костюм мятый, в саже… Словно с паровоза слез.

— Что-нибудь особенное запомнилось?

— Ну… — кассирша замялась и неожиданно зарделась. — Деньги он так небрежно швырнул… Крупные. И акцент у него западный такой, протяжный, с пришепетыванием.

— О чем вы говорили?

— Да так… Он билет покупал… О чем можно говорить? Говорил, любит «трасифо жить»…

— Когда он брал билет?

— Как когда?

— Днем, ночью?

— Ночью. Где-то за полночь.

— Что вы можете еще сообщить?

Кассирша вконец растерялась.

— Н-ничего…

— Спасибо. Благодарю за информацию. Вы свободны.

— Он мог быть из паровозной бригады? — спросил Геннад Палуча, когда дверь за кассиршей закрылась.

— Да ну! — отмахнулся Палуч. — Паровозные бригады у нас не меняются. А потом, в спецовках они все, Лоши бы сразу так и сказала. Да и зачем железнодорожнику билет брать — так бы сел.

— А взять пассажира на паровоз могут?

Брови Палуча взлетели. Минуту он сосредоточенно раздумывал, затем сказал:

— Вообще-то, могут. И на крыше вагона он мог ехать — там с паровозной трубы такую гарь несет, что пуще чем у топки сажей перепачкает. Но, с другой стороны, зачем ему мерзнуть на крыше или жариться возле топки, если при нем были крупные деньги? Ишь, в люкс-вагон билет взял. Да за пол этой цены его любой проводник как дорогого гостя бы устроил. А потом, помыться у нас негде, разве что под колонкой. Но паровозную гарь так просто не отмоешь. Лоши бы так и сказала. Она хоть и рохля, но чистюля, каких свет не видывал.

Геннад восстановил в памяти карту местной железнодорожной ветки. Перегон от Кабаньи до Крейдяного проходил лесом и верст двадцать пролегал вдоль кордона с Соединенными Федерациями. Именно здесь псевдо-Таксон и мог подсесть на поезд и забраться на крышу состава. Но где в Крейдяном он смог помыться?

— У вас баня есть?

— А как же. Еще дед срубил. Попариться с дороги?

Геннад рассмеялся.

— Нет, спасибо. Я прорабатываю версию, где мог помыться мой разыскиваемый. В Крейдяном общественная баня есть?

— Была. Но, когда в воде обнаружили мутагенные органоиды, ее закрыли. — Палуч призадумался. — Вот разве что в «стойле»…

— Это что — хутор?

— Нет, — на этот раз рассмеялся Палуч. — «Стойлом» у нас называют публичный дом. Кобылки там… Ну и душ, естественно, есть.

— И где находится ваше «стойло»? — спросил Геннад.

— А прямо по центральной улице. С версту отсюда, в бывшем палаце наркульта.

— Ну, спасибо.

Геннад встал.

— Ну, пожалуйста. Заходи еще. К нашему, так сказать, шалашу…

— При случае не премину, — улыбнулся Геннад.

— Не промини, не промини, — переиначил Палуч.

Они рассмеялись, пожали друг другу руки и расстались, довольные знакомством.

На улице неожиданно ярко светило солнце, первый снег таял на глазах, беззвучно ссыпаясь с деревьев, капелью срываясь с соломенных крыш. Местами обнажившаяся земля обманчиво пахла ранней весной. Выбирая, где посуше, Геннад зашагал по улице, но все равно, грязи пришлось помесить достаточно, пока добрался к бывшему палацу наркульта — помпезному зданию с колоннами и двускатной крышей, напоминавшему храмы перводемократической Греллады, существовавшей две тысячи лет назад.

Дверь долго не открывали, несмотря на то, что Геннад, выйдя из себя, забарабанил ногами. Оно и понятно — работа ночная… Наконец послышались торопливые шаги, громыхнул засов, и дверь распахнулась. На пороге стояла, ежась от холода в одной ночной рубахе, заспанная толстуха.

— Чего спозарань надо? — сварливо гаркнула она. — Вечером приходи!

— Хозяйку надо! — безапелляционно заявил Геннад, наметанным взглядом определив в толстухе привратницу. Отстранив ее, он протиснулся в дверь и, сориентировавшись в коридоре, прошел в холл.

— Ходют тут всякие по утрам… Хозяйку им подавай… — семенила сзади привратница, сбитая с толку напористостью раннего гостя. — И откуда такие прыткие берутся…

Геннад развернулся и ткнул ей в лицо удостоверение.

— Такие прыткие берутся из Столицы, — отрезал он. — Одна нога здесь, другая — там. Чтобы через минуту хозяйка была тут.

Толстуха охнула, присела и выскочила в коридор. К исполнительной власти в домах терпимости относились с особой почтительностью.

Геннад осмотрелся. Большая комната, вдоль стен — диванчики, несколько столиков с мокрыми пятнами сивухи, на полу — окурки. Убирали тут, видно, позднее, после полудня. Он сел на диванчик и фривольно закинул ногу за ногу. С ботинка на пол сорвался увесистый ком грязи.