Чтение онлайн

В наши же дни, признаюсь, этот ребенок невыносим; то же можно сказать о всех детях; но порочного среди них нет. Мнимые пороки заложены в них природой. Эта страсть к лакомствам, к свободе, вами во всех детях подавляемая, дарована им Богом, который сумел наметить разумный план распределения характеров; повторяю, порочна Цивилизация, которая несовместима ни с развитием, ни с использованием черт, вложенных Богом. Еще порочна философия, которая не хочет признать, что цивилизация противоречит предначертаниям природы, так как вынуждает заглушать вкусы, присущие всем детям. Такова страсть к лакомствам и строптивость у мальчиков, страсть к нарядам и к рисовке у девочек; так обстоит дело и с другими возрастами, склонности или влечения которых именно таковы, какими они, по мнению Бога, должны быть в соответствии с комбинированным строем, который есть не что иное, как синтез, развернутая система притяжения. Займемся же его анализом; люди не подумали заняться им до сих пор.

При сопоставлении безмерности наших желаний с ничтожными средствами их удовлетворения может показаться, что Бог действовал опрометчиво, наделяя нас жаждой наслаждений и страстями, которые служат для нас пыткой, возбуждая тысячи желаний, тогда как мы не можем удовлетворить и десятой доли их при строе Цивилизации.

На основании таких рассуждений моралисты пытаются исправить дело рук Божьих, умерить, подавить страсти, которые они не умеют удовлетворить и которых они даже не знают; ведь из двенадцати страстей, которые являются основными движениями души, им известны лишь девять; но представление о четырех главных у нас весьма несовершенно.

Эти девять уже известных страстей суть пять чувственных вожделений, которые владеют в большей или меньшей мере каждым индивидуумом, и четыре простые душевные эмоции, а именно:

6 – группа дружбы,

7 – группа любви,

8 – группа отцовства, или семейная,

9 – группа честолюбия, или корпорации.

Моралисты хотят дать этим девяти страстям направление, противное заветам природы. Сколько разглагольствовали они на протяжении двух тысячелетий, чтобы умерить и видоизменить пять чувственных вожделений, чтобы уверить нас в том, что бриллиант – отвратительный камень, а золото – гнусный металл, что сладость и ароматы достойны презрения, а хижина и простая грубая природа предпочтительнее королевского дворца. Так старались моралисты глушить чувственные страсти; не щадили они и страстей душевных. Сколько злословили они против честолюбия. По их словам выходило так, будто желательны должности лишь средней руки и малодоходные; если какая-либо должность приносит доход в размере 100 тыс. фунтов, в угоду морали надо брать себе из них только 10 тыс. Еще смехотворнее их взгляды на любовь; они хотят, чтобы в любовных отношениях царили постоянство и верность, столь несовместимые с природными инстинктами и столь утомительные для обоих полов, что при наличии полной свободы никто этому не следует.

Все эти философские капризы, называемые долгом, не имеют ничего общего с природой; долг исходит от людей, а влечение от Бога: если хотите познать предначертания Божьи, изучайте притяжение, только природу, не приемля долга, понятие о котором меняется с каждым веком и с каждой страной, тогда как природа страстей была и будет неизменна у всех народов.

Как надо изучать, я покажу на исследовании чувства отцовского и сыновнего.

Моралисты стремятся установить равенство привязанности между отцами и детьми. Они ссылаются при этом на священный долг, а природа с ними совершенно не согласна. Чтобы уяснить себе ее намерения, забудем о должном и проанализируем сущее. Мы замечаем, что привязанность отцов к детям, примерно, в два или три раза превосходит привязанность детей к отцам. Диспропорция огромна, и она кажется несправедливой; но вопрос о несправедливости и порочности не должен занимать нас при исследовании того, что есть, а не того, что должно быть.

Если, вместо того чтобы исправлять страсти, вы станете исследовать побудительные мотивы природы, сообщившей страстям направление, столь отличное от долга, вы скоро заметите, что так называемый священный долг не имеет ничего общего со справедливостью. Свидетельством тому занимающая нас проблема: несоответствие любви отцовской и сыновней. Для такого неравенства имеются уважительные причины, причем не одна, но целых три.

1. До наступления зрелости ребенок не понимает сущности отцовства; он не может оценить и уяснить себе его значение; в младенческом возрасте, когда складывается его сыновняя привязанность, от него тщательно скрывают природу того акта, который лежит в основе отцовства; в эту эпоху любовь его может носить лишь характер симпатии, а не любви сыновней. Не должно требовать от него привязанности в благодарность за заботы родителей по его воспитанию; такая рассудочная благодарность не свойственна моральным способностям ребенка; требовать рассудочной любви от существа, неспособного жить рассудком, значит самому быть младенцем. Кроме того, благодарность родит дружбу, а не сыновнюю любовь, которую в младенческом возрасте ребенок не может ни познать, ни почувствовать.

2. Подростка в возрасте от 7 до 14 лет родители осаждают своими наставлениями; эти нравоучения бывают приправлены дурным обращением; а так как ребенок недостаточно разумен, чтобы осознать необходимость принуждения, то его привязанность непременно будет складываться в зависимости от ласки, ему оказываемой; зачастую ребенок любит деда, соседа, слугу больше тех, кто дал ему жизнь, и отцы не вправе на это жаловаться; при некоторой проницательности они должны понять, что ребенку (в силу указанных выше мотивов) свойственна любовь лишь как чувство симпатии, а это чувство развивается в соответствии с добротой и чуткостью, вносимой отцами в свои отцовские функции.

3. Когда подросток, достигнув половой зрелости, начинает понимать сущность отцовства и материнства, он убеждается, что родительская любовь не бескорыстна; в основе ее лежит уцелевшее в родителях воспоминание о былых наслаждениях, связанных с его зачатием, честолюбивые мечты или сознание своей слабости, развлечения, доставляемые ребенком в детстве, когда он очаровательно скрашивал родителям досуг. Поняв все это в сознательном возрасте, ребенок не может считать себя в долгу перед родителями, которым он доставил столько радостей, им не разделенных (и которых его хотят лишить в лучшую пору жизни). Это сознание скорее ослабит, чем усилит его привязанность; он понимает, что его зачали из любви к наслаждению, а не из любви к нему самому, а может быть, зачали вопреки желанию, то ли в силу неловкости увеличив потомство, и без того многочисленное, то ли желая ребенка другого пола. Коротко говоря, в эпоху юности, когда сыновняя любовь может зародиться, тысячи соображений подрывают престиж родителей, делая смешной в глазах юноши роль, отводимую отцовству. Таким образом, если родители не сумели снискать его уважение и дружбу, он не будет чувствовать к ним сыновней любви, даже в небольшой дозе, установленной природой в качестве долга детей в отношении родителей; эта доза покажется нормальной, если учесть, что при комбинированном строе, к которому перейдет земной шар и применительно к которому заложены в нас страсти, воспитание не будет стоить отцам ни малейшего труда.

В настоящее время людям кажется, что трудности воспитания дают отцам неограниченные права на любовь детей, но это объясняется лишь тем, что они не взвесили трех ослабляющих моментов, только что мною приведенных:

1) полное непонимание детьми в младенческом возрасте сущности отцовства;

2) испытываемое ими в отроческом возрасте отвращение к злоупотреблению и неразумному осуществлению отцовской власти;

3) наблюдаемое ими в юности резкое несоответствие между большими претензиями отцов и мнимыми заслугами, на которых эти претензии основаны.

Учтя при этом еще и другие моменты второстепенного характера, например предпочтение, оказываемое родителями одному из детей, обидное для других детей, мы поймем, почему сыновняя привязанность втрое меньше родительской; если ребенок привязан сильнее – это под влиянием симпатии, а не кровного родства. Случается нередко, что ребенок привязан к одному из родителей в два-три раза больше, чем к другому: хотя формальное право на любовь у обоих родителей и одинаково, но характер одного из них более сродни ребенку.

Все это – истины, которые цивилизованные не хотят ни осознать, ни положить в основу своих социальных расчетов. Бедные наслаждениями, они хотят быть богаты иллюзиями; они присваивают себе право собственности на привязанность слабейшего. 60-летний муж претендует на безраздельную любовь 20-летней супруги; мы прекрасно понимаем, в какой мере обоснованы эти претензии; отцы хотят быть божеством, идеалом в глазах детей; они вопиют о неблагодарности, получая от детей любовь лишь в меру ими заслуженного. За отсутствием подлинной привязанности они питаются химерами: они любят, чтобы в романах и комедиях им рисовали безграничную сыновнюю любовь и супружескую верность, которой нет и тени в семье. Питаясь этими нравственными химерами, цивилизованные утрачивают способность к исследованию общих законов природы; они возводят в степень закона свои собственные капризы и деспотические претензии и обвиняют природу в несправедливости, не желая заняться исследованием цели, к которой тяготеют ее предначертания.

Чтобы раскрыть эту цель, надо, минуя идею долга, приступить к анализу и синтезу притяжения страстей, которое кажется нам порочным только потому, что мы не ведаем его цели, и которое, будь оно порочно или нет, никогда не было предметом систематического анализа.

Чтобы читатель различал между притяжением и долгом и исследовал притяжение независимо от предрассудочного понятия о долге, я дам в третьей части этого трактата новую главу, посвященную этому вопросу, главу о сложных контр-движениях, из которой будет видно, что притяжение не может быть подавлено, хотя бы и противоречило долгу. Итак надо капитулировать перед этой сиреной и приступить к изучению его законов, вместо того чтобы диктовать ему наши законы, которыми оно пренебрегало и вечно будет игнорировать во славу Бога и к величайшему конфузу наших неустойчивых систем.