Чтение онлайн

Так как хуэн – это флюидное или газообразное подобие своего умершего тела, судебные медицинские эксперты используют это подобие в случаях подозрения в убийстве для выяснения истины. Формула, используемая для вызывания хуэна человека, умершего при подозрительных обстоятельствах, была официально принята, и к этому средству прибегали довольно часто, согласно Хуку, который рассказывал де Мюссе (см. «Les Mediateurs de la Magie», стр. 310), что ведущий дело судья, после того, как он совершил вызывание духа около трупа, использовал уксус, смешанный с некоторыми таинственными ингредиентами, как поступил бы и любой другой некромант. Хуэн, при появлении, всегда был подобием жертвы, такой, какой она была в момент смерти. Если тело было сожжено прежде, чем оно было допрошено, то хуэн воспроизводит на своем теле раны и ожоги, полученные убитым человеком, – преступление доказано, и правосудие делает заявление об этом. Священные книги, хранящиеся в храмах, содержат полные формулы таких вызываний, и даже имя убийцы может быть вытянуто из услужливого хуэна. Однако в этом китайцы следуют за христианскими народами. В средневековье судьи помещали предполагаемых убийц перед жертвами, и если в этот момент кровь начинала струиться из открытых ран, это рассматривалось как знак того, что обвиняемый является преступником. Эта вера сохранилась до наших дней во Франции, Германии, России и во всех славянских странах.

«Раны убитого человека вновь откроются при приближении его убийцы», – говорится в книге по юриспруденции (Бинсфельд, «De Conf. Malef.», стр. 136).

«Хуэн не может быть ни похоронен, ни утоплен; он путешествует над поверхностью земли и предпочитает находиться дома».

В провинции Хонань учение отличается. Делаплейс, епископ Китая, [274] рассказывает о «языческом Китае» наиболее удивительные истории относительно этого вопроса. «Они говорят, что каждый человек имеет внутри себя три хуэна. Во время смерти один из хуэнов воплощается в тело, которое он для себя выбирает; другой остается в семье и с семьей, и становится ларом; а третий сторожит могилу своего тела. В честь последнего жгутся бумаги и воскуряются благовония как жертвоприношения манам; домашний хуэн обитает в семейных памятных табличках, среди выгравированных иероглифов, и ему также предлагаются жертвоприношения, хьянги (палочки благовоний) зажигаются в его честь, и для него приготавливается заупокойная трапеза; в этом случае эти два хуэна остаются спокойными», – если они принадлежат взрослому человеку, nota bene [следует заметить, лат.].

Далее следует серия ужасающих историй. Если мы прочитаем всю литературу о магии, от Гомера до Дюпотэ, мы везде обнаружим утверждения подобного рода: Человек является троичным, а эзотерически семеричным, и состоит из души, разума и эйдолона, и эти три (в течение жизни) есть одно. «Я называю душевным идолом ту силу, которая оживляет и управляет телом, от которой происходят чувства и через которую душа проявляет силу чувств и ПИТАЕТ ТЕЛО ВНУТРИ ДРУГОГО ТЕЛА» («Magie D'evoil'ee» Дюпотэ, стр. 250).

«Triplex unicuique homini daemon, bonus est proprius custos», – говорит Корнелий Агриппа, от которого Дюпотэ взял идею «одухотворенного идола». Ибо Корнелий пишет: «Anima humana constat mente, ratione et idolo. Mens illuminat rationem; ratio fluit in idolum; idolum autem animae est supra naturam quae corporis et animae quodam modo nodus est. Dico autem animae idolum, potentiam illam VIVICATIVAM et rectricem corporis sensuum origenem, per quam … alit in corpore corpus» («Оккультная философия», стр. 357–358).

Таков китайский хуэн, если мы лишим его нароста обывательских предрассудков и фантазий. Тем не менее, замечание брахмана, сделанное в обзоре «Павший идол» («Теософист», сентябрь 1886 г., стр. 793), – как бы ни относился к нему сам автор, – что «если точно и во всех деталях не следовать правилам [или математическим пропорциям и измерениям], идолом может овладеть какой-либо могучий злой дух», – вполне справедливо. И так как моральный закон природы – двойник закона математического, то, если законы гармонии в мире причин и следствий не соблюдаются в течение жизни, то наш внутренний идол способен превратиться в злого демона (бхута) и попадет во власть других «злых» духов, которых мы называем «элементариями», хотя сентиментальные невежды рассматривают их почти как богов.

Между ними и теми, кто подобно де Мюссе и де Мирвилю написали тома – целую библиотеку! – чтобы доказать, что, за исключением немногочисленных видений в Библии и у некоторых почитаемых христианских святых и благочестивых католиков, никогда не было призрака, привидения, духа или «бога», который, появившись, не был бы выдан ими за самозванца и узурпатора – за Сатану, короче, одного из их маскарадов, – таков долгий путь и таковы широкие границы для изучающего оккультные законы и эзотерическую философию. «Бог, который ест и пьет, и принимает жертвоприношения и поклонение, может быть лишь злым духом», – доказывает де Мирвиль. «Тела злых духов, бывших ангелов, выродились из-за их падения и приобрели свойства уплотненного воздуха» [эфира?], – учит де Мюссе («Le Monde magique», стр. 287). «И в этом причина их аппетита, когда они пожирают еду заупокойной трапезы, которую китайцы ставят перед ними чтобы умилостивить их; они – демоны».

Хорошо, если мы вернемся назад к предполагаемым истокам иудаизма и еврейского народа, мы обнаружим ангелов света, делающих все то же самое, – если «хороший аппетит» считать признаком сатанинской природы. И тот же самый де Мюссе неосознанно ставит ловушку, как для себя, так и для своей религии. «Смотрите», – восклицает он, – «ангелы Божии спустились под зеленые кроны деревьев рядом с шатром Авраама. Они с аппетитом ели хлеб и мясо, масло и молоко, приготовленные для них патриархом» (Бытие, 18:2, и далее). Авраам зажарил целого «теленка, нежного и хорошего» (стих 7 и 8); испек лепешки, и, кроме того, подал молоко и масло. Был ли их «аппетит» более божественным, чем у «Джона Кинга», который пил чай с ромом и поедал тосты в комнате некоего английского медиума, или же чем аппетит китайского хуэна?

Нас уверяют, что церковь сама может разобраться в этом; что она знает разницу между этими тремя и судит по их телам. Давайте посмотрим. «Последние [библейские] являются истинными, подлинными духами»! Без всякого сомнения (поистине), это ангелы, доказывает де Муссо. «Это тела, которые, расширяясь, могли бы, несомненно, стать прозрачными вследствие исключительной тонкости своей субстанции, затем раствориться, утратить цвет, стать все менее и менее видимыми, и, наконец, полностью исчезнуть из нашего поля зрения» (стр. 388).

Нас уверяют, что на это способен «Джон Кинг», и, без сомнения, пекинский хуэн. Кто или что в этом случае может научить нас различению, если мы не умеем изучать непрерывные свидетельства классиков и теургистов, и пренебрегаем оккультными науками?

Если бы кто-нибудь взялся для каких-то собственных целей собрать вместе все легковесные выпады, которые кажутся столь характерными чертами всех наших литературных критиков, то он смог бы быстро набросать свой список замечаний по содержанию выходящей за обычные рамки книги, которая лежит перед нами, [275] совершенно не думая о последствиях для ее автора. Но тот, кто когда-либо пытался сам писать в духе преданности истине, слишком хорошо знает угрызения совести и сердечные муки автора, когда он видит памятник своих изысканий, оскверняемый неискренними восхвалениями или незаслуженной клеветой своих рецензентов. С той поры, как появился замечательный труд м-ра Джеральда Массея, наше внимание привлекали многочисленные критические статьи о нем. И едва ли хотя бы одна из них показывает хорошее знакомство критика с этой книгой, в то время как большинство ясно выказывают тот факт, что ее страницы были лишь бегло просмотрены, к тому же небрежно и второпях.

Эта книга – не литературная компиляция, изготовленная подобно некой коммерческой спекуляции, но добросовестное собрание и анализ всего доступного материала, который имеет отношение к истории Египта или проливает свет на проблему возникновения его народа. Весь этот гигантский труд был предпринят автором для того, чтобы поддержать теорию о том, что человеческая речь, если не сама человеческая раса, возникла в дельте Нила, или первоначально произошла от предков древних египтян, – и это его утверждение ни в коей мере не уменьшает нашего восхищения его ученостью и усердием. Если мы не ошибаемся, большая часть знания в мире обязана своим происхождением специалистам и теоретикам, ибо только они обладают достаточной целеустремленностью, которая помогает им преодолеть все препятствия на пути к раскрытию истины. Эта книга содержит в себе энциклопедию египтологии, и хотя читатель весьма вероятно не согласится с м-ром Массеем в отношении африканского, а не американского или азиатского происхождения человеческой расы, все же он должен во всех отношениях весьма высоко оценить ее как лучшее из существующих в настоящее время собраний сведений, которые необходимы любому, кто изучает историю или этнологию, для понимания этих предметов. Часто испытываешь удовольствие оттого, что обнаруживаешь в обычной современной книге хоть один запоминающийся факт или хорошую идею, которую стоило бы усвоить; но в этой «Книге Начал» каждая страница изобилует свидетельствами кропотливых изысканий. Теория м-ра Массея состоит в том, что человек произошел от человекообразной обезьяны, и через негроидные расы эволюционировал до нынешнего разнообразия цветов кожи и уровней развития. Он пытается подкрепить свою позицию, что Египет и Центральная Азия являются колыбелью языков, при помощи сравнительных словарей египетских слов и слов в языках бриттов, маори, аккадийцев, готов, бирманцев, а так же санскрите и других языках. Если бы наша цель не ограничивалась лишь тем, чтобы привлечь внимание к этому энциклопедическому труду и рекомендовать приобрести его азиатским и англо-индийским покупателям, мы могли бы высказать сомнения по поводу филологических выводов автора и его этнической теории. Весьма маловероятно, что столь либеральный мыслитель, как м-р Джеральд Массей, будет отрицать наше утверждение о том, что еще не было сказано последнее слово о происхождении и распространении рас человечества. Вероятно, он может даже признать разумность нашего убеждения, что этот туман никогда не рассеется до тех пор, пока не будут открыты миру определенные сокрытые библиотеки, которыми владеет группа азиатских отшельников. Но как бы то ни было, мы испытываем слишком большую благодарность ему за данный вклад в египтологическую литературу, чтобы попытаться провести какое-либо критическое рассмотрение после лишь однократного прочтения его книги в спешке, вызванной издательскими и официальными обязанностями. Мы можем сказать, по меньшей мере, одно: что он с необыкновенным усердием проследил египетское происхождение целой серии библейских мифов и чудес. «Бессильные попытки» поклонников Библии превратить мифологию в историю, облагороженную удивительным названием «Книги Бога», заслуживают полного презрения со стороны тех, кто подобно ему кропотливо исследовал происхождение еврейских концепций. Эти попытки, по его словам, «породили самую невообразимую путаницу, которая когда-либо одолевала человеческий разум. Не существовало другого столь же изобильного источника разных противоречий, как этот предполагаемый источник всеобъемлющей мудрости, именуемой Книгой Бога, которая, как невежественно полагают, была изустно передана неким объективным божеством человеку… В мифах Египта содержатся чудеса еврейских писаний, и истинное объяснение первых должно неизбежно повлечь за собой разоблачение ложных претензий последних… Ключ к этим (библейским) писаниям был утрачен, и он обнаружен в Египте». Все это весьма неприятная истина для наших благочестивых врагов – священников, но м-р Массей доказывает свою теорию. Они могут ругать его, но не смогут ему ответить.

В заключение мы должны высказать одно свое достаточно веское недовольство в отношении этой книги: в ней нет общего указателя. Читатель без какой-либо помощи должен выбирать нужные ему факты из приводящей в замешательство груды разнообразных данных. Это влечет за собой огромное напряжение и потерю времени, и сильно снижает эффективность в работе с этой книгой.