Чтение онлайн

– Не надо бояться – это совсем не больно, - шептала девушка.
– Глаза закроются – и все.

 Старуха, похоже, слушала, приоткрыв покрытые пленкой глаза.

– Принес воду?

Я подал шлем.

– Еще горячее не мог? Подай, что ли, снега.

Растворив свежий снег в кипятке, Марина принялась аккуратно смачивать рот старухи, та зашлепала губами.

– Пей, мама, пей.

Мама?

 Марина поила старуху, придерживая ее голову рукой.

«Опять заставит хоронить», - пришло в голову, но раздражения я не почувствовал. Ну, заставит, да, она такая…

 Тем временем со старухой начало происходить то, что должно: Теплая Птица оставляла ее. Дыхание участилось, руки-ноги мелко дрожали.

 Потом вдруг грудь старухи, прикрытая тряпьем, поднялась и стала медленно опускаться. Из открытого рта шумно и долго выходил воздух, казалось, что сейчас она вздохнет и поднимется, но, сделав несколько судорожных движений, старуха замерла.

 Марина поднялась. Я подумал – сейчас заговорит о похоронах, но девушка молчала, грустно глядя перед собой.

– Андрей, еще раз позволишь себе подобное, - произнесла она, так и не взглянув на меня,- я уйду.

 И снова мне стало не по себе:

– Я не хотел хватать тебя за руку...

– Да я не о том,- отмахнулась Марина,- Кто дал тебе право распоряжаться чужими жизнями?

– Но…

– Не надо! Я думаю, ты все понял. Пошли.

 Она подхватила котелок, выплеснула на пол остатки воды и вышла из кабинета. Я поплелся за ней, автомат на плече виновато поскрипывал.

Старуха осталась одна в темноте.

 Пока мы отсутствовали, в мой рюкзак забралась крыса, изловчившись, я поймал ее за хвост. Зверек завертелся, щекоча задубелую руку острыми зубками.

– Прекрати, – поморщилась Марина, застегивая куртку.

 Я ухмыльнулся, отшвырнул запищавшую крысу.

 И тут же на улице застрекотал вертолет. В окно ворвался слепящий свет и крики:

– Рассредоточились! Трое сюда, трое туда.

Стрелки. Зачистка!

 Я схватил Марину за руку.

– Тише.

– Барух, Семен!
– заорал грубый голос так близко, что сердце у меня заныло. – Вы че, уснули там, б … ди?

 По лестнице застучали ботинки.

– Рассредоточьтесь, мать вашу душу!

 Похоже, мы влипли по-настоящему.

– К стене, – я оттолкнул побледневшую Марину. Она будто вжалась в камень, расширенными глазами глядя на меня.

 Бросившись к двери, я встал за отворотом, держа наготове автомат. Тут же в кабинет ворвался стрелок. Я выстрелил: стрелок завалился вперед, головой в пепел нашего костра.

– Эй, они здесь, – завопил кто-то в коридоре. Секунда промедления – и мы погибли.

 Согнувшись, я выскочил из-за двери. Раздался сухой перещелк выстрелов, резкая боль ожгла плечо. Позабыв про автомат, я с разбегу ударил стрелка ногой в грудь. Он отлетел к стене и, ударившись спиной, съехал на пол. Не теряя времени, прошил его пулями.

– Скорее, – заорал я, услышав шаги бегущих по лестнице стрелков. Марина выскочила из кабинета. Автомат в ее в руках дрожал.

 Мы бросились по темному коридору. Проклятая западня. Кабинеты выходили окнами на площадь.

Рой пуль разорвал ковер под ногами. Марина взвизгнула. Ранена? Я упал на пол и, повернувшись, выстрелил в ответ.

– Сюда.

Я на четвереньках добрался до ближайшего кабинета. Марина ввалилась следом - вроде цела. Кинувшись к окну, я глянул вниз. По площади сновали стрелки, стаскивая в кучу трупы. Оказывается, в Калуге не так и мало было народу.

Западня… В коридоре шаги, шепот – знают, суки, что мы теперь никуда не денемся.

– Сколько там? – голос снизу, хриплый, властный.

– Двое, конунг, - ответил кто-то, находящийся в коридоре рядом с нами.
– Мужик и баба.

– Бабу постарайтесь живьем взять. Позабавимся.

Каменный Ленин, улыбаясь, указывал рукою на крышу. Я лег спиной на подоконник и посмотрел вверх.

– Марина.

Она подошла; в глазах – страх, отчаяние. И – равнодушие.

– Марина, – крикнул я: захотелось влепить ей пощечину, подобную той, что она влепила мне. Девушка встрепенулась.

 -Забирайся мне на плечи и цепляйся за карниз.

– Уходят, суки,- заорали с площади, когда Марина, дрожа, как новорожденный олененок, отпустила руки с моей шеи и перенесла их на скользкий карниз крыши.

– Подтягивайся, ну же.

Пули с жадным лязгом врезывались в камень рядом со мной, плечо горело.

Марина, вскрикнув от напряжения, исчезла за отворотом крыши. Я остался в кабинете один. Чтобы стрелки из коридора не вздумали сунуться, пальнул в дверной проем, забрался на подоконник, и, подпрыгнув, ухватился за карниз. Снизу строчили без перерыва, но в полутьме не могли как следует прицелиться. Отчаянная веселость овладела мною: попробуйте, падлы, съешьте. Подтянувшись, я перебросил ногу на крышу. Марина вцепилась в куртку и помогла мне.

Оглядевшись, я замер: меж кирпичных труб и переломанных антенн торчал жирный зад вертолета. Как он смог опуститься прямо на крышу?

– Ты ранен? – тревожно спросила Марина.

– Тихо, – я дернул ее за рукав, увлекая за одну из труб.

Тут и она увидела вертолет и в ее глазах блеснула радость. С чего бы это?

 Но времени на расспросы не было.

– Всего один, - пробормотал я, различив через стекло кабины затылок пилота.
– Эх, отсюда не достать…

– Стой здесь.

 Я двинулся вперед, не сводя глаз с затылка. Дойдя до вертолета, я подлез под пахнущее машинным маслом брюхо...

– Какого х.я.

Пилот поперхнулся – он жрал концентрат из банки. Расширившимися глазами уставился на меня. Это был толстяк с широким бледным лицом.

 -Н – не стреляй, - просипел он, как завороженный глядя на дуло автомата.

Почему-то мне и вправду не хотелось убивать толстяка. В его глазах проскользнуло что-то … детское. А может, мне показалось – я ни разу не видел в Джунглях детей.