Чтение онлайн

Он встал, перекрестился и, сложив руки на груди, стал шептать про себя заупокойную молитву. Надя тоже встала. Окончив молиться, Порфирий Иванович трижды перекрестился. Надя последовала его примеру. Потом Порфирий Иванович обнял и поцеловал Надю и, снова садясь за стол, проговорил:

– - Вечная ей память.

Потом он долго сидел неподвижно, молча.

Надя не нарушала его настроения; она потихоньку прихлебывала чай.

– - А отец твой?
– - спросил, наконец, очнувшись, Порфирий Иванович.

– - Он тоже умер, -- спокойно ответила Надя, -- давно умер, я еще была маленькой. Я совсем его не помню.

Порфирий Иванович, помолчав, медленно произнес:

– - Царство небесное и ему, -- и перекрестился.

– - Так ты сирота?
– - ласково и печально обратился он к внучке.

– - Да, дедушка. Я вольная птичка. Я -- актриса. Я живу с одной маминой подругой, тоже актрисой.

Порфирий Иванович озабоченно взглянул на внучку, и брови его невольно зашевелились в привычную складку.

– - Актриса?
– - как-то недоверчиво произнес он.

– - Да, дедушка. Я с восьми лет на сцене. В первый раз я играла с мамой в "Испорченной жизни". Она -- Курчаеву, а я -- мальчика Петю.

– - Разве мать тоже была актрисой?
– - быстро спросил Порфирий Иванович, пораженный неожиданной новостью.

– - Да, дедушка, всегда.

Порфирий Иванович задумался.

Так вот чем кончились все его когда-то очень широкие замыслы! Что сказала бы покойница жена, если б она слышала это. Вот как сдержал он данное ей, перед смертью ее, слово -- охранить Надю от всяких вредных влияний и устроить ее жизнь по их плану, в богатстве и блеске... И вдруг -- актриса!.. Впрочем, что ж! Ведь он все равно считал ее как бы давно умершей...

– - Барышня, носильщик-то с чемоданом стоит, ждет. Что ему сказать-то?
– - послышался из конца аллеи голос Настасьи.

– - Ах, я и забыла, -- спохватилась Нади.
– - Да, да... Дедушка, как же? Я предполагала остаться здесь до утра, чтоб завтра с таким же пассажирским поездом ехать дальше. Так где мне ночевать? Можно будет у тебя? Или где тут гостиница?

– - Конечно, конечно, у меня, -- замахал руками Порфирий Иванович, -- зачем в гостиницу! Да и какие тут гостиницы у нас. Настасья, Настасья! Поди-ка сюда, -- крикнул он кухарке.

Настасья подошла.

– - Что ж ты молчала до сих пор? Надо бы давно отпустить носильщика, -- заворчал Порфирий Иванович.

– - А я почем же знала. Стоит и ждет -- стало быть надо.

– - Ну, поди, возьми чемодан, отнеси его в угловую. Там на диване постель после приготовишь... Да нет, постой, я сам, -- торопливо проговорил Порфирий Иванович, вставая.

– - Нет, нет, дедушка, -- остановила его Надя -- ты не беспокойся. Я сейчас пойду, отпущу носильщика, а там и сама все сделаю. Мне немного надо. Я ведь человек дорожный, привычный, покладливый... Мне вот теперь умыться бы...

И, захватив свою шляпу и кофточку, она пошла за Настасьей к дому.

Порфирий Иванович смотрел вслед этим двум удаляющимся фигурам. Стройная, высокая, живая Надя сдерживала шаги, чтоб не обогнать грузную, приземистую Настасью. На зеленом фоне барбарисовых кустов изящный костюм внучки, рядом с пестрым сарафаном кухарки, бросался в глаза, напоминая о другой жизни, другом мире. И Порфирию Ивановичу стало вдруг почему-то стыдно, обидно, и он покраснел.

Он сел опять на стул, машинально налил себе чаю и задумался, смотря на пустое кресло, где сейчас сидела его внучка.

Да, ему стыдно.

Еще с лицейской скамьи он стремился что-то такое сделать, чем-то быть, хотел возвыситься и по положению, и по уму над всеми окружающими. Потом хотел устроить счастье дочери, -- такое, чтоб все смотрели с завистью на нее и с почтением на него, как устроителя такого счастия. Когда, после смерти других детей и жены, она осталась у него одна, он ради нее отказался от второго брака, хотел посвятить ей всю жизнь, в ней хотел осуществить свои честолюбивые замыслы. Уже с колыбели для нее было намечено несколько блестящих партий, на выбор, в семьях "нашего круга". Он гордился ею, пока воспитывал ее для осуществления этих замыслов и... чуть не проклял ее, когда она заявила права на свободу своей личности.

...И теперь -- нет и ее, нет и честолюбивых замыслов, нет ореола поклонения, нет ничего прежнего и нет никаких положительных результатов от всего пережитого, -- осталась одинокая старость под надзором беззаветно преданной, покорной, но грубой кухарки Настасьи, да поросшая мхом захолустная жизнь. А там, вдали от него, без всякого участия с его стороны, и даже вне его ведения, текла другая жизнь, -- там выросла вот эта внучка Надя, такая же красивая, милая, привлекательная, как возникающий в памяти образ ее матери.

Порфирию Ивановичу стыдно, горько, обидно. Что стоило ему согласиться бы тогда на брак дочери с Галиным! И были бы счастливы и они, и он... Нельзя. Как же! Неравный брак! Бедный, неизвестный художник. Неизвестный!.. А ему Порфирию Ивановичу, в то время никак нельзя было обойтись без "известного". Он сам уже вышел тогда из неизвестности и, благодаря титулованной жениной родне, уже был членом правления богатого акционерного общества. И конечно, жених его дочери должен был иметь непременно чиновное имя. Невозможно без этого! Хоть умри, да подай ему известность под тем или другим соусом. Хоть в стенах своего департамента, да будь известностью, "на счету". Он считал тогда себя всех умнее, свои воззрения непогрешимыми, план жизни своей и дочерней был у него начертан в мельчайших подробностях, и не мог же он допустить, чтоб какой-то художник, даже не из числа подававших надежды, перечертил его по-своему.

...А этот ничтожный художник, попавший в их дом, только как друг одного богатого юноши, -- кандидата в женихи, -- кончил тем, что увез его Надю... Каким это позором показалось ему тогда!.. Да это и был позор! Вся женина родня забросала грязью и Надю, его "отродье", и его самого, за то, что он "не досмотрел" за ней...

– - Ну, вот и я, дедушка!
– - весело проговорила Надя, подходя к столу.
– - Какой хорошенький у тебя домик, дедушка, просто прелесть! Как уютно, чисто, светло. Ну так бы, кажется, и не уехала отсюда... Сиренью пахнет, в окно деревья заглядывают, воробей чирикает... Чудно хорошо!

– - Да ты зачем же завтра уезжать хочешь?
– - улыбаясь ей в ответ, сказал Порфирий Иванович.
– - Куда же ты? Ты останься... погости...

– - Нельзя, дедушка, меня ждут. Я у наших только на один день отпросилась. Почти вся наша труппа с этим поездом проехала, и я должна догнать их. Я участвую в первом же спектакле. Дедушка, покажи мне твой садик, -- прервала она вдруг самое себя, заглядывая в одну из боковых аллей.

– - Пойдем, пойдем, Наденька, -- засуетился Порфирий Иванович, вставая.
– - Не велик садик-то. Сам я вот его от нечего делать расчищаю, да подсаживаю.