Чтение онлайн

Представления о переносе и контрпереносе обусловлены нашими взглядами на природу психики и развитие ее функций столь же, сколь и нашим определением роли аналитических отношений и задач анализа в целом. В связи с этим возникает вопрос об относительном значении процессов переноса в хитросплетении концепций, влияющих на практику аналитика; впрочем, следует отдавать себе отчет в том, что процессы эти не всегда осознаются и, вероятно, потому их достаточно трудно выразить словами.

У меня сложилось впечатление, что аналитики расходятся во взглядах на свои цели и на то, что именно следует считать терапевтическим воздействием. С одной стороны, это может быть связано с их приверженностью к определенным аналитическим школам и ключевым авторитетам в них, с другой – с влиянием социальных факторов, их клинического опыта и их личных особенностей.

Нас как аналитических психологов объединяют две основополагающие идеи: одна – о силе бессознательного как чего-то, превышающего способность Эго постичь и осмыслить его; другая – о Самости как организующем и объединяющем центре психики, архетипическом импульсе, способном уравновешивать противоположности, сглаживать существующее между ними напряжение. Анализ стремится найти доступ к бессознательному и к Самости во всех ее проявлениях. Однако, по всей видимости, разные аналитики считают предпочтительными разные «участки терапевтического воздействия» (Colman, 2003, c. 149), что и приводит к возникновению различных способов порождения смысла во взаимодействии аналитика с пациентом.

Некоторые аналитические психологи утверждают, что работа в переносе, этот особый способ быть с человеком и понимать его, обеспечивает наилучший доступ к неизвестным составляющим Самости и таким образом ведет к развитию идентичности. Эти аналитики отдают пальму первенства процессу аналитических отношений (а не его содержанию) и для облегчения этого процесса предпочитают использовать кушетку. Сэмюэлс называет данный метод «диалектическим взаимодействием» (Samuels, 1985, c. 194). При этом в анализе отдается предпочтение скорее «отношению», чем «созиданию», хотя и то и другое – неотъемлемые свойства психики.

Другие юнгианцы предпочитают «объективную психику», и для того чтобы обнаружить бессознательные содержания, более широко опираются на активное воображение, сновидения, ассоциации, амплификацию. Поступая таким образом, они сотрудничают с пациентом на более сознательном уровне, давая возможность различным аспектам психики вступать в более гармоничное взаимодействие. Сэмюэлс называет такой метод классически-символически-синтетическим. При этом содержание и творческий потенциал психики по мере своего проявления в аналитических отношениях начинают преобладать над процессом. Перенос и контрперенос здесь менее значимы.

Эти различия высвечивают то, что можно назвать проблематичным во взглядах Юнга на перенос и контрперенос и их пользу в клинической практике.

Распространяясь за пределы лечебного кабинета, наши убеждения влияют на то, как мы мыслим, пишем и обучаем. В учебных заведениях этим определяются задачи каждого учебного плана, содержание программ для учащихся и то, будет ли курс, скорее, академическим или же акцент будет сделан на практической составляющей (Wiener, Perry, 2006, c. 235). Юнг заявлял, что не хочет иметь никаких учеников, однако появление различных группировок вокруг мнений, привязанных к ключевым фигурам, продолжает создавать напряжение между различными профессиональными сообществами – то, что описано Эйсолдом как «континуум от ортодоксального юнгианства до сотрудничества юнгианцев с психоаналитиками» (Eisold, 2001, c. 343).

В первой главе своей книги я даю обзор развития представлений о переносе в аналитической психологии с теоретических и клинических позиций, от Юнга до наших дней. Этот обзор позволяет проследить, каким образом сложные отношения Юнга и Фрейда, завершившиеся, в конце концов, разрывом, привели Юнга к весьма противоречивым взглядам на значимость переноса как «участка терапевтического воздействия». В качестве клинических примеров будут приведены выдержки из изумительной переписки Фрейда и Юнга. Эта противоречивость взглядов Юнга сильно заметна в юнгианских кругах и по сей день, что, на мой взгляд, ставит практикующих аналитиков перед подлинными дилеммами в ходе решения вопросов о понимании переноса и работе с ним.

Во второй главе я исследую основные клинические разногласия, касающиеся переноса, и прослеживаю, каким образом они привели к появлению различных взглядов на методы работы с пациентами. На примерах конкретных клинических случаев я, в частности, покажу важную роль личности аналитика, о которой говорил Юнг, и продемонстрирую, как это выглядит в практике. Я также проведу разграничение между тем, что называю работой «в» переносе и «с» переносом.

В третьей главе «Контрперенос и воображение» будет прослежена связь между процессом воображения и используемыми в анализе контрпереносными чувствами терапевта, возникающими в присутствии пациента. Я выскажу предположение, что контрперенос является особой формой активного воображения.

Метафора, с помощью которой Юнг описывал возникновение переноса, Rosarium Philosophorum (Розарий философов), появилась благодаря его глубокому интересу к алхимии. «Розарий философов» – это изданный в 1550 году трактат, иллюстрированный гравюрами. В четвертой главе раскрывается эта мощная метафора и обсуждается ценность Розария для сегодняшних клинических аналитиков. Я выдвигаю и собственную концепцию матрицы переноса как современную модель, которая опирается на представления Юнга о важности символообразующей способности психики, но также уделяет должное внимание и последним открытиям в области раннего развития, нейронаук, а также теории явления [10] .

Последняя глава моей книги носит провокационное название «Перенос длиною в жизнь: с мыслью о пациенте». Работа с переносом бывает очень плодотворной для некоторых наших пациентов, но при слишком догматичном или механистическом подходе она может растянуться и уподобиться пожизненному приговору. Естественно, желателен первый вариант, и, по моему опыту, для этого пациенту необходим такой аналитик, который обладает достаточной гибкостью, особенно в работе с переносом (конечно, если он действительно хочет, чтобы такая работа повысила качество жизни пациента). Как я уже говорила, методы работы Юнга с переносным материалом оставляли желать лучшего. Поэтому в заключительной главе я свожу воедино основные темы, рассмотренные в книге, чтобы выработать то, что, надеюсь, станет для читателя осмысленным методом, сочетающим в себе ценные идеи Юнга и современные практические модели.

Ограниченный объем книги неизбежно приводит к некоторым потерям. Эротический, психотический и негативный перенос заслуживают отдельных глав, но специальное рассмотрение этих явлений не входит в задачи данной работы.

Поэты обращаются с чувствами куда более изящно, чем аналитики. Поэтому, заканчивая свое вступление, я приглашаю читателя погрузиться в воспоминания и бессознательные аспекты, отраженные в этих двух стихотворениях. Первое, принадлежащее перу Эмили Дикинсон, прекрасно и ярко иллюстрирует то, что можно рассматривать как гармоничные аналитические отношения (Dickinson, 1961, c. 234). Второе, раннее стихотворение Роберта Грейвза (Graves, 1986, c. 89), демонстрирует, как проблемы в общении могут легко привести к непониманию и путанице.