Чтение онлайн

— Тем приятнее будет снова потом сюда вернуться, тем приятнее, — словно ответил на их мысли Матула, заметив, что пареньки погрустнели и притихли. — А дома вас и не узнают. Бела и так был крепким парнем (Кряж покраснел), а ты, Дюла, — Матула рукой махнул, — ну и тощий же ты был. А теперь смотри, какие у тебя стали плечи, а ладони как затвердели!

Дюла взглянул на свои руки.

— Верно. А ведь я еще болел.

— Теперь ты уже не суетишься, не махаешь зря руками, не тратишь попусту слов — словом, стал настоящим парнем. А Бела вот цветок на шляпу нацепил!

У Кряжа было такое ощущение, точно он стремительно куда-то погружается, в то же время он чувствовал, что уши у него начали гореть. Но сказать он ничего не мог: только от неожиданности проглотил такой большой кусок, что чуть не подавился.

— … впрочем, дурного тут ничего нет. Кати славная девушка. Да и родственница мне.

Ребята молчали, безмолвно ели и чувствовали, что это лето действительно уже на исходе, но за ним придет другое, а вместе с ним снова и камыши, и Матула, и Катица.

— Мать у нее — урожденная Матула. Ну, да я это так… Словом, сейчас мы подремлем малость, а потом я опять уйду: мне еще кое-что надо сделать. А на ужин неплохо рыбки поесть.

Наловим, дядя Герге, если, конечно, повезет, — ответил один Дюла, потому что Кряж все еще не обрел дар речи; он с величайшим удовольствием обнял бы сейчас своего будущего родственника, но хорошо уже усвоил, что в этом царстве камышей люди не склонны к сентиментальности.

Когда ребята проснулись, постель Матулы была уже пуста. Хотя они и пробудились от сна, но продолжали лежать молча. Плотовщик разглядывал свои огрубевшие ладони и тайком ощупывал мускулы, а Кряж уставился прямо перед собой, словно видел кого-то, а может быть, он действительно видел, потому что по старой своей дурной привычке облизывал уголки рта.

— И ружье захватим, — размышлял вслух Дюла.

— Захватим?

— Да, ружье!

— Ружье?

Плотовщика это разозлило:

— Слушай, Кряж, не строй из себя полного идиота! Ну, разумеется, ружье, оружие, двустволку, тот предмет, что ты прилаживаешь к плечу, а он — бах-бах! — изрыгает из себя дробь. Ну теперь ты понял?

— Понял. Но если ты будешь со мною так грубо разговаривать, то, пожалуйста, я могу вернуться домой.

— Кряж! — воскликнул Дюла. — Если ты еще раз скажешь подобное, я разряжу оба ствола тебе в зад и тогда можешь отправляться домой! Я с тобой говорю, а ты никакого внимания и еще обижаешься после этого.

— Я думал о другом.

— Хорошо, думай о другом, а сейчас давай-ка заберем удочки и пошли, а то мы съели все подчистую, а ужинать ведь захотим. Я готов буду провалиться сквозь землю, если мы встретим старика с пустыми руками.

— Дядю Герге?

— Не настоятеля же Тиханьского аббатства! Ну пошли!

— Сейчас. Погоди минутку, Плотовщик. Моя шляпа как будто высохла. Она и над костром погрелась, и на солнце посохла… — И погладив ее слегка, Кряж надел шляпу на голову. — Послушай-ка, Дюла, что-то она мне вроде тесновата стала?

Дюла обернулся на ходу:

— Ну и ну, Кряж! Прямо наперсток на тыкве!

— Да перестань ржать, Плотовщик! Она немного села…

— Немного? — воскликнул Дюла. — Ничего себе немного! Впрочем, — добавил он тут же, заметив крайнее огорчение Кряжа, — впрочем, шляпный мастер растянет ее, и будет как новая.

— А до тех пор?

— А до тех пор она не будет изнашиваться, падать в воду, не будет мяться. Если же твоя Кати влюблена не в тебя, а в твою шляпу, то тогда даже лучше, если ты будешь знать это. Пошли, Бела, а то мы теряем драгоценное время. Ну, ты чего хочешь, Серка?

Пес встал на задние лапы и уперся передними в колени Дюле, как бы спрашивая: «А мне снова здесь оставаться?»

— Пошли с нами, Серка. Тут нечего сейчас сторожить. Разве что шляпу Кряжа, но сейчас и она того не стоит.

— И не нужно вовсе! — отрезал Кряж. — Я сам ее растяну. Намочу в воде, она и растянется у меня на голове.

Когда вернулся Матула, он с удивлением взглянул на Кряжа, который нахлобучил шляпу по самые уши, а с ее полей капала вода.

— У тебя голова болит, Бела?

— Шляпа у меня села, — объяснил Кряж. — Ну я ее и растягиваю.

Матула улыбнулся:

— Надо было бы на кувшин или на бадейку какую натянуть. Ну, да и так ничего. Не жмет?

— Очень жмет, — признался Кряж. — Словно обруч стальной на голове.

— Ну, тогда шляпа растянется. Наловили чего-нибудь?

— Несколько подлещиков. Надо бы еще парочку.

— Что же, я пока разведу костер. С полчасика вы еще можете посидеть с удочками.

Матула пошел к хижине, разумеется, в сопровождении Серки, потому что пес вел себя так, словно хотел показать, что он хоть и готов выполнять распоряжения ребят, но своим настоящим хозяином считает только Матулу.

Ребята остались вдвоем. В прохладе наступающего вечера будто какая-то отчужденность разлилась в воздухе, рябью отразилась в воде, вроде бы они здесь уже посторонние. «Жаль, что вы уезжаете», — сказал старый Герге, и Дюле показалось, что он уже видит окошечко железнодорожной кассы, черную штемпельную подушечку и штемпель с заготовленной датой и железнодорожный билет, на котором ее выбивают.

Нет, нельзя сказать, чтобы Плотовщик мечтал об этом моменте, но мысли о нем уже и не огорчали его. Болезнь прошла совершенно бесследно, и молодой организм крепнул со сказочной быстротой, используя все то, что давала жизнь на лоне природы. Фантазия временами еще разыгрывалась у него, но теперь Дюла уже не находился во власти рожденных ею представлений. Теперь все его поведение, все его поступки обусловливались самой жизнью. Словом, он стал совсем другим: не моргал» глазами, когда разговаривал, не теребил курточку, не отводил в сторону глаза и не дергал головой; если он говорил «да», то это действительно было «да»; если же отвечал «нет», то это на самом деле означало «нет». Он стал проще, и в очертаниях его рта и подбородка появились твердые мужские линии.

Но вот каркнула ворона, и Дюла забыл про поезд, который когда еще доберется сюда до их маленькой станции.

А вороны стаями летели на свои облюбованные деревья; впереди старые вороны, позади птенцы.

— Корвус корникс, — пробормотал Дюла их латинское наименование. — Серые вороны. Надо будет обязательно выпросить у дяди Иштвана книгу Ловаши. А потом схожу как-нибудь в музей. Не пора ли нам кончать удить, а Кряж?

Кряж замахал рукой, показывая, что у него клюет. От волнения он даже снял шляпу, потом подсек и наконец, правда, не без труда, завел рыбу в садок.

— Судак! Поймался на мотыля! Килограмма на полтора. Дюла собрал свою удочку. Он был рад полуторакилограммовому судаку, однако, взглянув на рыбу поближе, как бы между прочим заметил, что вряд ли в ней будет столько.

— Вот увидишь.

— А что мне видеть? Весов у нас нет, но дядя Герге скажет тебе с точностью до десяти граммов.

Матула тоже обрадовался судаку.

— Неплохой судачок, — сказал он, а когда ребята вывалили содержимое сети на траву, добавил — Полкило в нем будет, не меньше.