Терновый венец Екатерины Медичи
Шрифт:
Она прекрасно понимала, что с первых же шагов своего царствования Генрих оказался в силу своей незаурядной личности между двух предубеждений, самых опасных для монарха: поклонники ждали от него чуда, а противники изначально были готовы хулить все, что он сделает.
Но Генриху в эти дни не было дела до мнения о нем ни знатных вельмож, ни народа.
Он снова удивил всех французов своим требованием к Церкви изменить существующую традицию и провести венчание вечером. По его мнению и мнению его фаворитов, это было более романтично и необычно.
– Я предпочитаю одеваться при дневном освещении. На это уйдет весь день, – объяснил он матери.
Церковники возмутились, люди были изумлены. Король не только принял решение поспешно и внезапно, но и выбрал в жены возлюбленную Франциска Люксембургского, которого любезно пригласил к себе на свадьбу.
Свадьбу предстояло сыграть через два дня после коронации. С поистине женским воодушевлением Генрих, забыв об усталости, с головой ушел в переговоры с портными и ювелирами. Манипуляции с тканями, выбор драгоценных камней, размещение украшений на костюмах доставляли ему истинное удовольствие, чувственную эйфорию. Кроткую Луизу он постоянно драпировал в бархат, парчу и кружева. Утром того дня, когда была назначена церемония, он вызвался сам сделать невесте прическу и так увлекся, что мессу пришлось перенести на послеполуденное время.
Поздним вечером, у подножия алтаря, где когда-то склонилась Жанна д’Арк, кардинал Бурбон соединил Генриха III с белокурой лотаринженкой.
Во время всей церемонии бракосочетания у молодого короля был любопытно удивленный вид. Что это было в конце концов – его свадьба, бал или же просто зрелище, призванное развеселить его фаворитов? Генрих и сам не мог ответить на этот вопрос. Явно не осознавая всей ответственности за происходящее, он сохранял в течение всей церемонии бракосочетания странную улыбку на лице и был похож на актера, играющего в каком-то фарсе. После свадьбы он позволил себе отпустить по поводу своей свадьбы шутку, шокировавшую всех: желая выдать замуж свою бывшую фаворитку Рене де Рье, он предложил ее Франциску Люксембургскому:
– Кузен я женился на вашей пассии и хочу, чтобы взамен вы женились на моей.
Опешивший Франциск Люксембургский попросил время на размышление, но Генрих III продолжал настаивать так упорно, что принц, совершенно перепуганный, исчез из своих покоев через несколько часов после беседы с королем; позже выяснилось, что он вскочил на коня и помчался во весь опор в свою страну…
Эта история мигом понеслась из Реймса в Париж и распространилась по всей Франции.
После коронации и бракосочетания в Реймсе Генрих приехал в столицу.
В Париже вновь нарастало беспокойство.
3. Семейные распри
В большом королевском семействе Екатерину Медичи по возвращении в Париж ожидали новые грозы.
Король продолжал вести легкомысленный образ жизни, не замечая бурь, которые поднимались вокруг него. Екатерина наблюдала за сыном с настороженностью и давала ему советы по большому, трудному и ответственному делу управления государством. Генрих делал вид, будто следует им, а затем позволял себе о них забывать.
Его собственные представления о государственном управлении вошли в противоречие с советами матери. Он начал тяготиться опекой и стремился к самостоятельности. В первую очередь он окружил себя новыми людьми, своими ровесниками. Парижане называли их «милашками Генриха», его миньонами. Особенно сильно он привязался к четырем: дю Га, Кайлюсу и герцогам де Жуайезу и Эпернону. Эти юноши шокировали представителей старших поколений тем, что отличаясь не меньшей отвагой и благочестием, чем предки, они проявляли яростное желание жить полной жизнью, необузданное стремление радоваться всему человеческому в себе, презирать всякую сдержанность. Блестящие молодые люди стали олицетворением скандалов. Они были красивы, отважны, остроумны и страстно преданны своему монарху и другу. Эти эфебы, слишком изящные в парчовых камзолах, тем не менее были грозными бретерами, чьи клинки в любой момент могли покинуть ножны; они постоянно дрались на шпагах, наносили и получали удары, не жалея крови, смеха и сарказмов. Они оказывали своему господину ту свирепую преданность, которая в Фивах объединяла священный отряд. Миньоны практически не расставались с королем, пользовались его доверием и делили с ним все радости жизни: обсуждали какую-нибудь забавную выходку, новую моду в одежде и бижутерии, проделки их болонок, любовные похождения. Им всем было не больше тридцати. Жизнь благоволила им, и они радовались жизни!
В Париже нарастало беспокойство из-за обрушившегося на страну голода, из-за незатихающей борьбы между католиками и гугенотами. Франция находилась на грани бунта. Люди разной веры ненавидели друг друга так же сильно, как и королевскую семью. Количество нищих увеличивалось, в городе процветали карманники, убийства совершались ради нескольких экю.
Генрих III абсолютно не соответствовал образу, который французы связывали с королем. Франция продолжала жить представлениями о королях-рыцарях. Такими были Франциск I, Генрих II и даже Карл IX. Новый король ни внешне, ни характером не напоминал старших Валуа. Он не проявлял любви ни к военному искусству, ни к турнирам, ни к охоте. Его стихией были древние языки, поэзия и музыка. Сделанные им переводы и комментарии к сочинениям древних авторов получили признание в среде профессионалов.
Личные качества Генриха III с самого начала его правления предопределили недоверие и нелюбовь французов к своему королю.
Мрачный голодный город внимательно наблюдал за экстравагантными выходками нового правителя. Парижане видели балы, на которых танцевали мужчины в женских нарядах и женщины в мужских. Бархат, шелк и парча, купленные для этих увеселений, обошлись казне в сотню тысяч экю, и налоги в стране стремительно росли.
– Нельзя так обращаться с парижанами, – негодовал любимец города Генрих де Гиз.
– Только глупец тратит деньги на безумства, – возмущались парижане.
– Мой сын, будь осторожен, – молила Екатерина.
– Я – король, для меня нет ничего запретного, – был убежден Генрих.
Вскоре двор разделился на два соперничающих лагеря – в одном находился Генрих со своими фаворитами, в другом – герцог Алансонский, Маргарита и ее супруг король Наваррский. Это напоминало Екатерине старую борьбу Бурбонов и Гизов. Она подумала, что ей не стоит выпускать из поля зрения герцога де Гиза, поскольку ослабление его позиции было, без сомнения, делом временным.
С воцарением любимого сына и возвращением его во Францию все стало оборачиваться против Екатерины. Пришло известие о смерти дочери Клаудии, болезненной и милой Клод, оставившей сиротами троих детей. При воспоминании о внуках сердце Екатерины захлестнула жалость. Она очень любила их, особенно нежную и забавную Кристину, самую младшую из детей Клод. Смерть дочери сильно опечалила ее.
«О, Боже, почему от меня рождались такие гнилые плоды?» – с ужасом подумала она и впервые за долгое время вспомнила о Диане де Пуатье и ее колдовских чарах.
Из десяти детей у нее осталось только трое – ее любимый король, злой Алансон и непредсказуемая, а значит, опасная Маргарита.
Но самое сильное потрясение Екатерина испытала от предательства Генриха, когда он отдал распоряжение, чтобы все без исключения государственные документы поступали прямо к нему, минуя королеву-мать. Она была уверена, что это предложил дю Га, чтобы оградить ее от государственных тайн. Генрих глубоко ранил ее своим недоверием.
При встрече с ним она откровенно призналась ему: