Чтение онлайн

Встреча состоялась в Блуа.

Герцог Алансонский был крайне обозлен. С видом победителя он изливал на мать поток ненависти, накопившейся в нем по отношению к ней за долгие годы, словно она была главой побежденного им государства.

Екатерина внимательно выслушала сына и, усмехнувшись, ответила:

– Мой сын, ты осознаешь, что ты – мятежник, восставший против своего короля? Я приехала на переговоры с тобой лишь потому, что ты – мой сын и наследник королевского престола.

– Между прочим, мадам, не забывайте, что за мной стоит мощная армия. За мной, а не за вашим любимым сыночком, – с торжеством произнес Франциск.

Огромным усилием воли Екатерина скрыла свое раздражение.

– Послушай, Франциск, я приехала, чтобы договориться с тобой, а не ссориться. Вернись в Париж и попытайся жить со своим братом в согласии.

Сын рассмеялся в лицо матери.

– Вы хотите доставить меня в Париж в качестве пленника? Не выйдет. Я бежал от вас и не жалею об этом. Мой братец уже пытался схватить меня, но его гнусный замысел окончился неудачей. Теперь он послал вас и мою дорогую сестру, единственный луч света в нашей семейке, заманить меня в свои сети.

Боже, как он был отвратителен в своем уродстве и самонадеянности. Но это был, хоть и нелюбимый, но ее сын из рода Валуа. И Екатерине необходимо было любой ценой склонить его на свою сторону.

– Ты ведешь себя, как предатель своей родины.

– Многие во Франции не считают меня предателем.

Увидев, что принц столь тверд в своей позиции, Екатерина решила любой ценой сговориться с ним о мире.

– Я знаю, что ты хочешь захватить трон. И ради этого стал на сторону гугенотов. Тебе не обмануть меня. Каковы твои предложения?

Герцог Алансонский изложил свои требования. Она ничего не отстаивала.

Стремясь примирить сыновей, королева-мать, вернувшись в Париж, потребовала уступок от любимого сына. Семейный конфликт мог иметь серьезные последствия для Короны. Под давлением матери король уступил, пожаловал брату во владение настоящее королевство: Анжу, Мен, Турень, Бери – четыре богатых провинции, где Алансон теперь мог играть в Карла Великого, поддерживая по своему усмотрению равновесие между Севером и Югом. Одновременно в Болье был подписан договор: гугеноты получили право на свободное отправление культа по всей Франции, кроме Парижа, им были отданы восемь крепостей, а также объявлялась реабилитация жертв репрессий Варфоломеевской ночи.

Генрих III пошел на компромисс по уговорам матери вопреки своим убеждениям.

Такие уступки, сделанные через четыре года после великой резни, поссорили королевскую власть с католиками и не примирили с гугенотами. Более того, поскольку король не располагал средствами, чтобы принудить ортодоксальное большинство к этим уступкам, они роковым образом ожесточили взаимную ненависть обеих партий. Раскол страны неминуемо вел к возрождению мощи крупных феодалов.

Заговорщики и на этот раз отнюдь не были удовлетворены.

Король, разоренный, молодой, неопытный, должен был заплатить из своих средств рейтарам и выплатить Иоганну Казимиру чудовищную компенсацию – двенадцать миллионов ливров. При нехватке средств в казне монарх обязывался предоставить алмазы Короны.

Заговорщики, увидев своего противника столь ослабленным и униженным, нанесли последний, самый болезненный удар – потребовали созыва Генеральных штатов в надежде, что при столкновении с возмущенным народом Генрих III будет сметен с трона.

Свое фактическое отрешение от власти Генрих принял с возмущением, слезы туманили ему глаза. Но с подписанием мира в Болье, который король назвал «миром месье», миром своего одержавшего победу брата, злоключения Генриха не закончились.

Поляки, устав ждать забывчивого властителя, выбрали нового короля – Стефана Батория из Семиградья. Генрих протестовал, требовал от папы не признавать узурпатора, но отстоять польский трон не смог.

Иоганн Казимир отказался покидать захваченные территории, пока не получит все двенадцать миллионов. Король в отчаянии отослал во Флоренцию все свои украшения, под залог которых Флорентийский банк предоставил ссуду, и в ответ на свое прошение получил от папы буллу, дозволявшую обложить налогом в сто пятьдесят тысяч ливров церковные доходы.

К счастью, волнения в Реймской области заставили пфальцграфа вернуться к себе на родину. Летом Иоганн Казимир наконец перешел в Мозель, взяв в заложники генерального интенданта финансов Бельевра как гаранта невыплаченного остатка денег!

Двух лет царствования, которого так ждала вся Франция, хватило, чтобы начать гражданскую войну, дискредитировать королевскую власть, потерять Польшу, подорвать дело Капетингов.

Короля после подписания договора в Болье замучили угрызения совести. Он осознал, что нарушил присягу хранить целостность королевства, данную при коронации. Удрученный бедами, он принял решение во что бы то ни стало сберечь от братоубийственных войн священный принцип единства страны и стать королем, деяния которого вернут былую славу и величие Франции.

Два месяца после подписания позорного мира король не желал видеться с матерью. Он не собирался прощать ей, что она вынудила его так унизиться – предпочла его интересам интересы брата, которого он ненавидел за уродство души и чрезмерные амбиции.

В конце концов мать и сын помирились, но флорентийка обнаружила в Лувре лишь жалкие остатки своего могущества.

Король оставил за матерью место в совете, но в качестве наставницы больше не воспринимал. Его Величество давал ей указания точно так же, как канцлеру или послам.

Злополучный год в жизни короля ознаменовался и другим событием, которое окончательно сформировало его позицию и его отношение к королеве-матери.

В этот год возникла Католическая лига, которая поставила своей целью объединить католиков в интересах разрешения религиозных и политических вопросов. Она выступала за восстановление единой католической веры, в защиту Римской церкви от ереси.

Святые отцы ходили по городам и весям: одни – хмурые и грозные, как пророки раннего христианства, другие – горластые, бурно жестикулирующие. Поднимаясь на церковную кафедру или на каменную тумбу на пересечении дорог, чередуя пророческие вопли и призывы, они взывали к правоверным, требуя отдать тело и душу святому делу. Простаки, вдохновленные речами святых отцов, записывались в лигу и пополняли ряды монахов.

В Париже этот энтузиазм католиков превратился в настоящий психоз. По улицам бродили кармелиты, капуцины, члены орденов Святого Франциска и Святого Доминика, разжигая народный фанатизм, хмель которого еще не улетучился со времен Варфоломеевской ночи. Речь уже шла не только о спасении религиозного единства, но и о расширении прав парижского парламента – высшей судебной инстанции Франции, обладающей правом регистрировать королевские акты, о созыве Генеральных штатов раз в три года, о восстановлении законов, какие были при первом христианском короле Хлодвиге. Лигисты убеждали, что стоит вернуть обычаи старого доброго времени и воцарится всеобщее счастье.